В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицею, а детей у них не было; стали они со слезами бога молить, чтоб даровал им хоть единое детище, — и услышал господь их молитву: царица забеременела. В то самое время понадобилось царю на́долго отлучиться из дому; простился с женой и отправился в дорогу. Много ли, мало ли прошло времени, родила царица сына Ивана-царевича — такого красавца, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Рос он не по годам, не по дням, а по часам, по минутам — как тесто на опаре киснет; вырос такой сильномогучий богатырь, что всякий стул под ним ломается, и просит царицу, чтоб приказала сделать ему железный стул, и тот с подпорами.

‎Вот воротился царь домой; царица обрадовалась, встречает его и сказывает, какого она ему сына родила — сильного, могучего богатыря. Царь не хотел верить, чтоб мог такой сын от него народиться; сделал пир, созвал всех князей, и бояр, и думных людей; спрашивает их: «Научите, что мне делать с неверной женой — топором казнить её или вешать?» Один думный сенатор отвечает ему: «Чем казнить да вешать, лучше сослать её с сыном в дальние страны, чтоб об них и слуху не было». Царь согласился, и тотчас выслали их из того государства.

‎Вышла царица с Иваном-царевичем за городские ворота.

— Любезная матушка! — говорит он. — Сядь — отдохни здесь, а я от отца моего пешком не пойду.

Вернулся назад и просит у царя лошади.

— Ступай в заповедные луга; там пасутся мои табуны — выбирай себе любого коня.

Приходит Иван-царевич в заповедные луга, начал коня выбирать: на которого руку положит — тот и издохнет. Выбежал к нему пастух:

— Э-эх, Иван-царевич! Ты здесь не выберешь по себе коня. Возьми-ка вот этого для матери, а для тебя есть добрый конь на острову; там растут двенадцать дубов, под ними выход^[1] есть, в том выходе стоит конь на двенадцати цепях, за двенадцатью дверями и за столькими ж замками; каждый замок в пятьдесят пуд.

Иван-царевич благодарствовал на том пастуху, брал одного коня и держал путь к матери; сажал её на того коня, а сам возле пешком шёл.

‎Много ли, мало ли ушло времени — увидали они двенадцать дубов. Побежал туда царевич, открыл выход и начал ломать и двери и замки; только что конь услыхал по себе богатыря — тотчас стал помогать, копытами цепи, двери разбивать. Подходит Иван-царевич к коню, надевает на него богатырский прибор^[2] и выводит в поле чистое; сел верхом и начал пытать своего коня. Мать ему говорит:

— Сын мой любезный! Завёл меня в такие пустые, безлюдные места, да и покинуть хочешь.

— Нет, матушка! Я тебя не покину; а коня пытаю.

Раскинули они на острову́ палатку, жили и питались, чем бог послал.

‎Однажды говорит Иван-царевич:

— Государыня моя матушка! Благослови меня в дальнюю дорогу. Чем тут жить, лучше поеду — отыщу себе державу.

Поехал он и долами, и горами, и тёмными лесами; выезжает на ровное место и видит впереди — словно гора воздымается. «Дай подъеду!» Подскакал поближе, глядь — а то лежит богатырь убитый. «Эх, — думает царевич, — славный был богатырь, да какой-то злодей сгубил: может, сам-то и ногтя его не стоит!» Подивовался-подивовался и хотел было ехать дальше; вдруг мёртвый богатырь отзывается:

— Что ж ты, Иван-царевич, только посмотрел на меня, а ни слова не вымолвил? Ты бы спросил меня, я б тебе добро посоветовал. Вишь ты, младой юноша, и сам не ведаешь — куда едешь, а едешь ты прямо к Огненному царю: не доезжая до его царства вёрст тридцать — уж огнем жжёт! Столкни-ка моё туловище да возьми мой щит и острый меч-кладенец. Как станешь подъезжать к огненному царству и начнёт тебя огнём жечь — ты закройся моим щитом и не бойся жару, а приедешь к самому царю — он тебя встретит с обманом; смотри, в обман не давайся, бей его один раз, а убьёшь — меня не забудь!

‎Иван-царевич взял щит и меч-кладенец, поскакал-полетел к Огненному царю, на всем скаку ударил его раз; Огненный царь наземь пал и кричит:

— Бей еще!

— Русский богатырь не бьёт два раза, а раз да горазд!

Убивши царя, бросился его осматривать и нашёл у него мёртвую и живую воду. Взял ту воду и поехал к мёртвому богатырю; соскочил с своего доброго коня, поднял голову богатыря, приложил её к туловищу и спрыснул мёртвой и живой водою. Богатырь встал; назвались они братьями и пошли путём-дорогою. Говорит богатырь:

— Давай изведаем силу — чья возьмёт?

— Эх, брат! Не надоело тебе лежать в чистом поле тридцать три года; а я не хочу пролежать и единого. Лучше разъедемся в разные стороны!

И поехали они по разным дорогам.

‎Иван-царевич приехал к своей матери, рассказал ей, как победил Огненного царя, и зовёт её с собой:

— Поедем, государыня матушка, в его царство.

— Ах, Иван-царевич! На что ты убил его? Ведь Огненный царь мне сват.

Поехали они в то царство; жили сколько-то времени, вздумалось царевичу на охоту ехать, а мать его достала мёртвую и живую воду, нашла Огненного царя, подкатила его голову к туловищу и давай взбрызгивать. Огненный царь открыл глаза и говорит:

— Ах, любезная свашенька, долго ж я спал.

— Спать бы тебе отныне и до́ веку! Мой сын-злодей тебя до́ смерти убил. Как бы нам его извести?

— А вот как: только он вернётся — ты сделайся больна и скажи ему, что в таком-то царстве, куда ворон костей не заносит, есть одномесячные яблоки и от тех яблоков всякая хворь проходит. Пусть-ка достанет.

‎Сын вернулся домой — мать больна лежит, посылает его за одномесячными яблоками. Иван-царевич оседлал своего доброго коня и стрелой полетел в то царство далёкое, куда ворон костей не заносит. А там царствовала девица-красавица, и был у ней пир большой. Выглянул из окна один из гостей и говорит:

— Приехал к вам младой юноша: конь под ним аки лютый зверь, сбруя и все приспехи богатырские словно жар горят.

Встречала его царевна середи двора широкого, сама снимала с доброго коня; взялись они за белые руки и пошли во дворец. Села царевна на золотой стул, а русский богатырь сам себе место найдёт.

— Не будешь ли гневаться? — говорит Иван-царевич. — Ведь я с просьбой приехал.

— Говори: что надобно? Всё тебе в угоду сделаю.

Он ей сказал свою нужду. Тут они долго пировали и забавлялись, после того обручились и дали слово крепкое, чтоб ей за другого замуж нейти, а ему на другой не жениться. Пора Ивану-царевичу и в путь отправляться; невеста-красавица навязала ему одномесячных яблочков, пошла провожать и говорит ему:

— Я слышала — ты большой охотник; подарю тебе двух собак. Эй, Тяжёлый и Лёгкий! Служите царевичу, как мне служили; коли что над ним приключится — лучше и назад не бывайте!

‎Едет Иван-царевич домой; мать увидала и говорит свату:

— Вон наш разлучник едет!

Тотчас заперла Огненного царя за кипарисные двери, а сама на постель легла. Входит Иван-царевич во дворец и отдаёт матери одномесячные яблоки. Вдруг собаки бросились к кипарисной двери и начали грызть; мать говорит:

— Сын мой любезный! Какую привёл ты охоту? Мне и без того мочи нет, а они дверь грызут.

Царевич закричал на своих собак — и они улеглись возле него.

‎На другой день поехал он с своей охотой позабавиться, а мать кинулась свата отпирать и просит его извести как-нибудь сына. Пошёл Огненный царь к озеру, на песчаные берега, злого змея караулить. Мало ли, много ли дожидался — выходит змей на́ берег, лёг и заснул. Огненный царь одним взмахом отрубил ему голову, вынул зелье^[3] и понёс к сватье; отдаёт ей:

— На, — говорит, — напеки с этим зельем лепёшек и покорми сына.

‎Иван-царевич вернулся домой и просит у матери:

— Нет ли поесть чего?

Она отвечает:

— Мочи моей нет, ничего не готовила, только лепёшек напекла — возьми и кушай на здоровье!

Только он взял одну лепешку — собака из рук её вырвала.

— Ну, сынок, завёл ты охоту — не дадут и куска съесть!

— Я, матушка, другую возьму.

Взял ещё — другая собака и эту вырвала. Взял третью, откусил и тут же помер. Мать соскочила с постели, отперла кипарисную дверь и выпустила свата.

— Ну, — кричит, — извели, наконец, нашего злодея!

Выковырнули у Ивана-царевича глаза и бросили его в колодец, а сами стали жить да веселиться.

‎Собаки бились-бились около колодца, вытащили Ивана-царевича и понесли к наречённой невесте; а ей уж сердце сказало, что нет его на свете; вышла она далеко к нему навстречу, взяла его на свои белые руки, понесла во дворец и написала к своей сестре, чтобы та прислала новые, лучшие глаза и воды живой и мёртвой. Начали его лечить, живой водой вспрыскивать. Иван-царевич встал:

— Ах, моя милая невеста! Как долго я спал.

— Спать бы тебе вечным сном, кабы не я! — отвечала невеста и рассказала всё, что с ним мать сделала.

‎Пожил он у ней несколько времени и собирается домой. Говорит ему царевна-красавица:

— Иван-царевич! Не давайся в обман матери.

Он оседлал коня и едет домой. Мать узнала его и закричала:

— Опять едет мой злодей, и две собаки впереди бегут!

Заперла своего свата за кипарисную дверь, сама села под окно и горючьми слезами обливается. Иван-царевич въехал на двор, соскочил с коня и пошёл к матери; собаки за ним и бросились дверь грызть.

— Матушка! — говорит царевич. — Подай мне ключ от этой двери.

Она мялась-мялась, не хотела ключа отдавать, разные отговорки приводила: и ключ-то потерян, и отпирать-то незачем! Иван-царевич сам нашёл ключ, отворил дверь — а за дверью сидит в креслах Огненный царь.

‎Закричал царевич своей охоте:

— Тяжёлый и Лёгкий! Возьмите Огненного царя, отнесите в чистое поле и разорвите на мелкие части!

Собаки схватили его и разорвали на мелкие части: не только человеку кусков не собрать, даже птице не сыскать! Потом Иван-царевич сделал тугой лук и кленовую стрелу и говорит матери:

— Пойдём теперь в чистое поле!

Пришли они в чистое поле; царевич натянул свой тугой лук, положил о́даль:

— Становись, матушка, рядом со мною; кто из нас виноват, того кленовая стрела убьёт.

Мать прижалась к нему близко-близко. Сорвалась стрела и попала ей прямо в сердце.

‎Иван-царевич поехал к своей невесте; пристигла его в пути-дороге тёмная ночь. Усмотрел он вдали огонёк, поехал в ту сторону — стоит избушка, а в избушке старуха сидит. Завёл с нею разговор о том, о сём; старуха ему и сказывает:

Есть у нас в озере страшный змей о двенадцати головах, всё людей пожирает. Нынешнюю ночь вывезут к нему на съедение самоё царевну: так вышло по жребию!

Иван-царевич не ложился спать, со полуночи пошёл на то озеро. Царевна стоит на берегу и во слезах говорит таковы речи:

— Лютый змей! Пожри меня скорее, кончи мои мучения.

Распахнулось у ней покрывало, и узнал Иван-царевич свою невесту, и она его признала.

— Ступай отсюдова, — говорит ему царевна, — не то лютый змей и тебя съест!

— Не пойду, — отвечает Иван-царевич, — мы с тобой обручились, чтобы вместе жить, вместе и помереть.

Вот лезет из озера змей о двенадцати головах:

— Эх, красная девица! Да у тебя заступа есть. Ну что ж! В моем брюхе и заступе будет место.

— Ах ты, проклятый змей! — сказал Иван-царевич. — Ты прежде пожри, тогда и хвались.

Вынул свой острый меч, раз махнул — и снял с него шесть голов; в другой махнул — и остальные сбил. Потом Иван-царевич поехал с своей невестою в её царство, обвенчались и жили долго и счастливо.

[1] — Погреб, подвал.
[2] — Снаряжение (Ред.).
[3] — Яд.

Загрузка...

В некотором царстве, не в нашем государстве жил-был царь на царстве, король на королевстве, и были у него дети: сын Иван-царевич и дочь Елена Прекрасная. Появился в его царстве медведь железная шерсть и начал его подданных есть… Ест медведь людей, а царь сидит да думает, как бы ему спасти детей своих. Велел он построить высокий столб, посадил на него Ивана-царевича и Елену Прекрасную и провизии им поклал туда на пять лет.

‎Переел медведь всех людей, прибежал в царский дворец и стал с досады грызть веник.

— Не грызи меня, медведь железная шерсть, — говорит ему веник, — а лучше ступай в поле, там увидишь ты столб, а на том столбу сидят Иван-царевич и Елена Прекрасная!

Прибежал медведь к столбу и начал его раскачивать. Испугался Иван-царевич и бросил ему пищи, а медведь наелся, да и лёг спать.

‎Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки… На дороге стоит конь.

— Конь, конь! Спаси нас, — говорят они.

Только что сели на коня, медведь их и догнал. Коня он разорвал на части, а их взял в пасть и принёс к столбу. Дали они ему пищи, он наелся и опять заснул. Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки… По дороге идут гуси.

— Гуси, гуси, спасите нас.

Сели они на гусей и полетели, а медведь проснулся, опалил гусей полымем и принёс их к столбу. Дали они ему снова пищи: он наелся и опять заснул. Спит медведь, а Иван-царевич и Елена Прекрасная бегут без оглядки… На дороге стоит бычок-третьячок^[1].

— Бычок, бычок! Спаси нас: за нами гонится медведь железная шерсть.

— Садитесь на меня; ты, Иван-царевич, сядь задом наперёд и как увидишь медведя, скажи мне.

Только что догонит их медведь, бычок-третьячок др….. — да и залепит ему глаза. Три раза медведь догонял, три раза бычок залеплял ему глаза. Стали они переправляться через реку, медведь за ними — да и утонул.

‎Захотели они есть, вот бычок им и говорит:

— Зарежьте меня и съешьте, а косточки мои соберите и ударьте; из них выйдет мужичок-кулачок — сам с ноготок, борода с локоток. Он для вас всё сделает.

Время идёт да идёт, съели они бычка и захотели опять есть; ударили легонько по косточкам, и вышел мужичок-кулачок. Вот пошли они в лес, а в том лесу стоял дом, а дом тот был разбойничий. Кулачок убил и разбойников и атамана и запер их в одной комнате; а Елене не велел туда ходить. Только она не вытерпела, посмотрела и влюбилась в голову атамана.

‎Попросила она Ивана-царевича достать ей живой и мёртвой воды. Как только он достал воды живой и мёртвой, царевна оживила атамана и сговорилась вместе с ним извести Ивана-царевича. Наперво согласились они послать его за волчьим молоком. Пошёл Иван-царевич с мужичком-кулачком; находят волчицу:

— Давай молока!

Она просит их взять и волчонка, потому что он б….., п….., даром хлеб ест. Взявши молоко и волчонка, пошли к Елене Прекрасной; молоко отдали Елене, а волчонка взяли себе. Этим не смогли его известь; послали за медвежьим молоком. Пошёл Иван-царевич с мужичком-кулачком доставать медвежьего молока; находят медведицу:

— Давай молока!

Она просит взять и медвежонка, потому что он …, даром хлеб ест. Опять, взявши молоко и медвежонка, пошли к Елене Прекрасной; отдали ей молоко, а медвежонка взяли себе. И этим не смогли известь Ивана-царевича; послали его за львиным молоком. Иван-царевич пошёл с мужичком-кулачком; находят львицу, взяли молока; она просит их взять и львёнка, потому что он …, даром хлеб ест. Воротились к Елене Прекрасной, отдали молоко, львёнка взяли себе.

‎Потом атаман и Елена Прекрасная видят, что и этим нельзя известь Ивана-царевича; послали его достать яиц жар-птицы. Отправился Иван-царевич с мужичком-кулачком доставать яйца. Нашли они жар-птицу, хотели было взять яйца, она рассердилась и проглотила мужичка-кулачка; а Иван-царевич пошёл без яиц домой. Приходит к Елене Прекрасной, рассказал ей, что не мог достать яиц и что жар-птица проглотила мужичка-кулачка. Елена Прекрасная с атаманом обрадовались и говорят, что теперь Иван-царевич без кулачка ничего не сделает; велели его убить. Иван-царевич услыхал это и попросился у сестры помыться перед смертью в бане.

‎Елена Прекрасная велела натопить баню. Иван-царевич пошёл в баню, а Елена Прекрасная послала к нему сказать, чтобы он скорее мылся. Иван-царевич её не послушал, всё-таки мылся не спеша. Вдруг прибежали к нему волчонок, медвежонок и львёнок; говорят ему, что мужичок-кулачок спасся от жар-птицы и сейчас придёт к нему. Иван-царевич приказал им лечь под порог в бане; а сам всё-таки мылся. Елена Прекрасная посылает опять ему сказать, чтобы он скорее мылся, а если он не скоро выйдет, то она сама придёт. Иван-царевич всё не слушал, не выходил из бани. Елена Прекрасная ждала-ждала, не могла дождаться и пошла с атаманом посмотреть, что он там делает. Приходит и видит, что он моется и не слушает приказания; рассердилась, дала ему плюху. Откуда не возьмись мужичок-кулачок — велел волчонку, медвежонку и львёнку разорвать атамана на мелкие кусочки, а Елену взял, привязал голую к дереву, чтоб её тело съели комары да мухи; а сам отправился с Иваном-царевичем путём-дорогою.

‎Завидели большие палаты; говорит мужичок-кулачок:

— Не хочешь ли, Иван-царевич, жениться? Вот в этом доме живёт богатырь-девка; она ищет такого молодца, чтоб её одолел.

Вот и пошли к тому дому. Не дошедчи немного, сел Иван-царевич на лошадь, а мужичок-кулачок сзади его, и начали вызывать богатырь-девку драться. Дрались-дрались; богатырь-девка ударила Ивана-царевича в грудь — Иван-царевич чуть-чуть не упал, да его кулачок удержал. Потом Иван-царевич ударил богатырь-девку копьём — и она тотчас свалилась с коня. Как сшиб Иван-царевич богатырь-девку, она и говорит ему:

— Ну, Иван-царевич, ты теперь можешь меня взять замуж.

‎Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Иван-царевич женился на богатырь-девке.

— Ну, Иван-царевич, — говорит мужичок-кулачок, — если на первую ночь сделается тебе дурно, то выходи ко мне; я в беде помогу.

Вот лёг Иван-царевич спать с богатырь-девкою. Вдруг богатырь-девка положила ему на грудь руку, Ивану-царевичу сделалось дурно; начал он проситься выйти. Вышедчи, кликнул мужичка-кулачка, рассказал ему, что богатырь-девка его душит. Мужичок-кулачок пошёл к богатырь-девке, начал её бить да приговаривать: «Почитай мужа, почитай мужа!» С того времени стали они жить да поживать да добра наживать.

‎После начала́ богатырь-девка просить Ивана-царевича, чтоб отвязал Елену Прекрасную и взял бы её к себе жить. Он сейчас послал отвязать и привесть её к себе. Долго жила у него Елена Прекрасная. Один раз говорит она Ивану-царевичу:

— Братец! Дай я тебе поищу.

Начала искать ему и пустила в голову мёртвый зуб; Иван-царевич начал умирать. Львёнок видит, что Иван-царевич умирает, выдернул у него мёртвый зуб; царевич стал оживать, а львёнок умирать. Медвежонок вырвал зуб; львёнок начал оживать, а медвежонок умирать. Лисица видит, что он помирает, выдернула у него мёртвый зуб, и как она была хитрей всех, то, выдернувши, бросила зуб на сковороду, отчего зуб и рассыпался в куски. За это Иван-царевич велел Елену Прекрасную привязать к хвосту богатырского коня и размыкать по чистому полю. Я там был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

[1] — Т. е. по третьему году.

Загрузка...

Жил себе царь с царицею, детей у них не было. Царь поехал раз на охоту красного зверя да перелётных птиц стрелять. Сделалось жарко, захотелось ему водицы испить, увидал в стороне колодец, подошёл, нагнулся и только хотел испить — царь-медведь и ухватил его за бороду:

— Пусти, — просится царь.

— Дай мне то, чего в доме не знаешь; тогда и пущу.

— Что ж бы я в доме не знал, — думает царь, — кажись, всё знаю… Я лучше, — говорит, — дам тебе стадо коров.

— Нет, не хочу и двух стад.

— Ну, возьми табун лошадей.

— Не надо и двух табунов; а дай то, чего в доме не знаешь.

‎Царь согласился, высвободил свою бороду и поехал домой. Входит во дворец, а жена родила ему двойни: Ивана-царевича и Марью-царевну; вот чего не знал он в доме. Всплеснул царь руками и горько заплакал.

— Чего ты так убиваешься? — спрашивает царица.

— Как мне не плакать? Я отдал своих деток родных царю-медведю.

— Каким случаем?

— Так и так, — сказывает царь.

— Да мы не отдадим их!

— О, никак нельзя! Он вконец разорит всё царство, а их все-таки возьмёт.

‎Вот они думали-думали, как быть? Да и придумали: выкопали преглубокую яму, убрали её, разукрасили, словно палаты, навезли туда всяких запасов, чтоб было что и пить и есть; после посадили в ту яму своих детей, а поверх сделали потолок, закидали землёю и заровняли гладко-нагладко.

‎В скором времени царь с царицею померли, а детки их растут да растут. Пришёл, наконец, за ними царь-медведь, смотрит туда-сюда: нет никого! Опустел дворец. Ходил он, ходил, весь дом выходил и думает: «Кто же мне про царских детей скажет, куда они девались?» Глядь — долото в стену воткнуто.

— Долото, долото, — спрашивает царь-медведь, — скажи мне, где царские дети?

— Вынеси меня на двор и брось наземь; где я воткнусь, там и рой.

Царь-медведь взял долото, вышел на двор и бросил его наземь; долото закружилось, завертелось и прямо в то место воткнулось, где были спрятаны Иван-царевич и Марья-царевна. Медведь разрыл землю лапами, разломал потолок и говорит:

— А, Иван-царевич, а, Марья-царевна, вы вот где!.. Вздумали от меня прятаться! Отец-то ваш с матерью меня обманули, так я вас за это съем.

— Ах, царь-медведь, не ешь нас, у нашего батюшки осталось много кур и гусей и всякого добра; есть чем полакомиться.

— Ну, так и быть! Садитесь на меня; я вас к себе в услугу возьму.

‎Они сели, и царь-медведь принёс их под такие крутые да высокие горы, что под самое небо уходят; всюду здесь пусто, никто не живёт.

— Мы есть-пить хотим, — говорят Иван-царевич и Марья-царевна.

— Я побегу, добуду вам и пить и есть, — отвечает медведь, — а вы пока тут побудьте да отдохните.

Побежал медведь за едой, а царевич с царевною стоят и слёзно плачут. Откуда не́ взялся ясный сокол, замахал крыльями и вымолвил таково слово:

— Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, какими судьбами вы здесь очутились?

Они рассказали.

— Зачем же взял вас медведь?

— На всякие послуги.

— Хотите, я вас унесу? Садитесь ко мне на крылышки.

Они сели; ясный сокол поднялся выше дерева стоячего, ниже облака ходячего и полетел было в далёкие страны. На ту пору царь-медведь прибежал, усмотрел сокола в поднебесье, ударился головой в сырую землю и обжёг ему пламенем крылья. Опалились у сокола крылья, опустил он царевича и царевну наземь.

— А, — говорит медведь, — вы хотели от меня уйти; съем же вас за то и с косточками!

— Не ешь, царь-медведь; мы будем тебе верно служить.

Медведь простил их и повёз в своё царство: горы всё выше да круче.

‎Прошло ни много, ни мало времени.

— Ах, — говорит Иван-царевич, — я есть хочу.

— И я! — говорит Марья-царевна.

Царь-медведь побежал за едой, а им строго наказал никуда не сходить с места. Сидят они на травке на муравке да слёзы ронят. Откуда не́ взялся орёл, спустился из-за облак и спрашивает:

— Ах, Иван-царевич и Марья-царевна, какими судьбами очутились вы здесь?

Они рассказали.

— Хотите, я вас унесу?

— Куда тебе! Ясный сокол брался унести, да не смог, и ты не сможешь!

— Сокол — птица малая; я взлечу повыше его; садитесь на мои крылышки.

Царевич с царевною сели; орёл взмахнул крыльями и взвился ещё выше. Медведь прибежал, усмотрел орла в поднебесье, ударился головой о сыру землю и опалил ему крылья. Спустил орёл Ивана-царевича и Марью-царевну наземь.

— А, вы опять вздумали уходить! — сказал медведь. — Вот я же вас съем!

— Не ешь, пожалуйста; нас орёл взманил! Мы будем служить тебе верой и правдою.

Царь-медведь простил их в последний раз, накормил-напоил, и повёз дальше…

‎Прошло ни много, ни мало времени.

— Ах, — говорит Иван-царевич, — я есть хочу.

— И я! — говорит Марья-царевна.

Царь-медведь оставил их, а сам за едой побежал. Сидят они на травке на муравке да плачут. Откуда не́ взялся бычок-др….нок, замотал головой и спрашивает:

— Иван-царевич, Марья-царевна! Вы какими судьбами здесь очутились?

Они рассказали.

— Хотите, я вас унесу?

— Куда тебе! Нас уносили птица-сокол да птица-орёл, и то не смогли; ты и подавно не сможешь! — а сами так и разливаются, едва во слезах слово вымолвят.

— Птицы не унесли, а я унесу! Садитесь ко мне на спину.

Они сели, бычок-др….нок побежал не больно прытко. Медведь усмотрел, что царевич с царевною уходить стали, и бросился за ними в погоню.

— Ах, бычок-др….нок, — кричат царские дети, — медведь гонится.

— Далеко ли?

— Нет, близко!

‎Только было медведь подскочил да хотел сцапать, бычок понатужился… и залепил ему оба глаза. Побежал медведь на сине море глаза промывать, а бычок-др….нок всё вперёд да вперёд! Царь-медведь умылся да опять в погоню.

— Ах, бычок-др…нок! Медведь гонится.

— Далеко ли?

— Ох, близко!

Медведь подскочил, а бычок опять понатужился… и залепил ему оба глаза. Пока медведь бегал глаза промывать, бычок всё вперёд да вперёд! И в третий раз залепил он глаза медведю; а после того даёт Ивану-царевичу гребешок да утиральник и говорит:

— Коли станет нагонять царь-медведь близко, в первый раз брось гребешок, а в другой — махни утиральником.

‎Бычок-др….нок бежит всё дальше и дальше. Оглянулся Иван-царевич, а за ними царь-медведь гонится: вот-вот схватит! Взял он гребешок и бросил позадь себя — вдруг вырос, поднялся такой густой, дремучий лес, что ни птице не пролететь, ни зверю не пролезть, ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Уж медведь грыз-грыз, насилу прогрыз себе узенькую дорожку, пробрался сквозь дремучий лес и бросился догонять; а царские дети далёко-далёко! Стал медведь нагонять их, Иван-царевич оглянулся и махнул позадь себя утиральником — вдруг сделалось огненное озеро: такое широкое-широкое! Волна из края в край бьёт. Царь-медведь постоял, постоял на берегу и поворотил домой; а бычок-др….нок с Иваном-царевичем да с Марьей-царевной прибежал на полянку.

‎На той на полянке стоял большой славный дом.

— Вот вам дом! — сказал бычок. — Живите — не тужите. А на дворе приготовьте сейчас костёр, зарежьте меня да на том костре и сожгите.

— Ах! — говорят царские дети. — Зачем тебя резать? Лучше живи с нами; мы за тобой будем ухаживать, станем тебя кормить свежею травою, поить ключевой водою.

— Нет, сожгите меня, а пепел посейте на трёх грядках; на одной грядке выскочит конь, на другой собачка, а на третьей вырастет яблонька; на том коню езди ты, Иван-царевич, а с тою собачкой ходи на охоту.

Так всё и сделалось.

‎Вот как-то вздумал Иван-царевич поехать на охоту; попрощался с сестрицею, сел на коня и поехал в лес; убил гуся, убил утку да поймал живого волчонка и привёз домой. Видит царевич, что охота идёт ему в руку, и опять поехал, настрелял всякой птицы и поймал живого медвежонка. В третий раз собрался Иван-царевич на охоту, а собачку позабыл с собой взять. Тем временем Марья-царевна пошла бельё мыть. Идёт она, а на другой стороне огненного озера прилетел к берегу шестиглавый змей, перекинулся красавцем, увидал царевну и так сладко говорит:

— Здравствуй, красная девица!

— Здравствуй, добрый молодец!

— Я слышал от старых людей, что в прежнее время этого озера не бывало; если б через него да был перекинут высокий мост — я бы перешёл на ту сторону и женился на тебе.

— Постой! Мост сейчас будет, — отвечала ему Марья-царевна и бросила утиральник: в ту ж минуту утиральник дугою раскинулся и повис через озеро высоким, красивым мостом. Змей перешёл по́ мосту, перекинулся в прежний вид, собачку Ивана-царевича запер на замок, а ключ в озеро забросил; после того схватил и унёс царевну.

‎Приезжает Иван-царевич с охоты — сестры нет, собачка взаперти воет; увидал мост через озеро и говорит:

— Верно, змей унёс мою сестрицу!

Пошёл разыскивать. Шёл-шёл, в чистом поле стоит хатка на курьих лапках, на собачьих пятках.

— Хатка, хатка! Повернись к лесу задом, ко мне передом.

Хатка повернулась; Иван-царевич вошёл, а в хатке лежит баба-яга костяная нога из угла в угол, нос в потолок врос.

— Фу-фу! — говорит она. — Доселева русского духа не слыхать было, а нынче русский дух воочью проявляется, в нос бросается! Почто пришёл, Иван-царевич?

— Да если б ты моему горю пособила!

— А какое твоё горе?

Царевич рассказал ей.

— Ну, ступай же домой; у тебя на дворе есть яблонька, сломи с неё три зелёных прутика, сплети вместе и там, где собачка заперта, ударь ими по замку: замок тотчас разлетится на мелкие части. Тогда смело на змея иди, не устоит супротив тебя.

‎Иван-царевич воротился домой, освободил собачку — выбежала она злая-злая! Взял ещё с собой волчонка да медвежонка и отправился на змея. Звери бросились на него и разорвали в клочки. А Иван-царевич взял Марью-царевну, и стали они жить-поживать, добра наживать.

Загрузка...

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с царицею; у них был сын Иван-царевич, а смотреть-глядеть за царевичем приставлен был Катома-дядька дубовая шапка. Царь с царицею достигли древних лет, заболели и не чают уж выздороветь; призывают Ивана-царевича и наказывают:

— Когда мы помрём, ты во всём слушайся и почитай Катому-дядьку дубовую шапку; станешь слушаться — счастлив будешь, а захочешь быть ослушником — пропадёшь как муха.

На другой день царь с царицею померли; Иван-царевич похоронил родителей и стал жить по их наказу: что ни делает, обо всём с дядькой совет держит. Долго ли, коротко ли — дошёл царевич до совершенных лет и надумал жениться; приходит к дядьке и говорит ему:

— Катома-дядька дубовая шапка! Скучно мне одному, хочу ожениться.

— Что же, царевич! За чем дело стало? Лета твои таковы, что пора и о невесте думать; поди в большую палату — там всех царевен, всех королевен портреты собраны, погляди да выбери: какая понравится, за ту и сватайся.

‎Иван-царевич пошёл в большую палату, начал пересматривать портреты, и пришлась ему по мысли королевна Анна Прекрасная — такая красавица, какой во всём свете другой нет! На её портрете подписано: коли кто задаст ей загадку, а королевна не отгадает, за того пойдёт она замуж; а чью загадку отгадает, с того голова долой. Иван-царевич прочитал эту подпись, раскручинился и идёт к своему дядьке.

— Был я, — говорит, — в большой палате, высмотрел себе невесту Анну Прекрасную; только не ведаю, можно ли её высватать?

— Да, царевич! Трудно её достать; коли один поедешь — ни за что не высватаешь, а возьмёшь меня с собой да будешь делать, как я скажу, — может, дело и уладится.

Иван-царевич просит Катому-дядьку дубовую шапку ехать с ним вместе и даёт ему верное слово слушаться его и в горе и в радости.

‎Вот собрались они в путь-дорогу и поехали сватать Анну Прекрасную королевну. Едут они год, и другой, и третий, и заехали за много земель. Говорит Иван-царевич:

— Едем мы, дядя, столько времени, приближаемся к землям Анны Прекрасной королевны, а не знаем, какую загадку загадывать.

— Ещё успеем выдумать!

Едут дальше; Катома-дядька дубовая шапка глянул на дорогу — на дороге лежит кошелёк с деньгами; сейчас его поднял, высыпал оттуда все деньги в свой кошелёк и говорит:

— Вот тебе и загадка, Иван-царевич! Как приедешь к королевне, загадай ей такими словами: ехали-де мы путём-дорогою, увидали: на дороге добро лежит, мы добро добром взяли да в своё добро положили! Эту загадку ей в жизнь не разгадать; а всякую другую сейчас узнает — только взглянет в свою волшебную книгу; а как узнает, то и велит отрубить тебе голову.

‎Вот, наконец, приехал Иван-царевич с дядькою к высокому дворцу, где проживала прекрасная королевна; в ту пору-времечко была она на балконе, увидала приезжих и послала узнать: откуда они и зачем прибыли? Отвечает Иван-царевич:

— Приехал я из такого-то царства, хочу сватать за себя Анну Прекрасную королевну.

Доложили о том королевне; она приказала, чтобы царевич во дворец шёл да при всех её думных князьях и боярах загадку загадывал.

— У меня, — молвила, — такой завет положен: если не отгадаю чьей загадки, за того мне идти замуж, а чью отгадаю — того злой смерти предать!

— Слушай, прекрасная королевна, мою загадку, — говорит Иван-царевич, — ехали мы путём-дорогою, увидали — на дороге добро лежит, мы добро добром взяли да в добро положили.

Анна Прекрасная королевна берёт свою волшебную книгу, начала её пересматривать, да отгадки разыскивать; всю книгу перебрала, а толку не добилась.

‎Тут думные князья и бояре присудили королевне выходить замуж за Ивана-царевича; хоть она и не рада, а делать нечего — стала готовиться к свадьбе. Думает сама с собой королевна: как бы время протянуть да жениха отбыть? И вздумала — утрудить его великими службами. Призывает она Ивана-царевича и говорит ему:

— Милый мой Иван-царевич, муж наречённый! Надо нам к свадьбе изготовиться; сослужи-ка мне службу невеликую: в моём королевстве на таком-то месте стоит большой чугунный столб; перетащи его в дворцовую кухню и сруби в мелкие поленья — повару на дрова.

— Помилуй, королевна! Нешто я приехал сюда дрова рубить? Моё ли это дело! На то у меня слуга есть: Катома-дядька дубовая шапка.

Сейчас призывает царевич дядьку и приказывает ему притащить в кухню чугунный столб и срубить его в мелкие поленья повару на дрова. Катома-дядька пошёл на сказанное место, схватил столб в охапку, принёс в дворцовую кухню и разбил на мелкие части; четыре чугунных полена взял себе в карман — «для переду годится!»

‎На другой день говорит королевна Ивану-царевичу:

— Милый мой царевич, наречённый муж! Завтра нам к венцу ехать: я поеду в коляске, а ты верхом на богатырском жеребце; надобно тебе загодя объездить того коня.

— Стану я сам объезжать коня! На то у меня слуга есть.

Призывает Иван-царевич Катому-дядьку дубовую шапку.

— Ступай, — говорит, — на конюшню, вели конюхам вывести богатырского жеребца, сядь на него и объезди; завтра я на нём к венцу поеду.

Катома-дядька смекнул хитрости королевны, не стал долго разговаривать, пошёл на конюшню и велел конюхам вывести богатырского жеребца. Собралось двенадцать конюхов; отпёрли двенадцать замков, отворили двенадцать дверей и вывели волшебного коня на двенадцати железных цепях. Катома-дядька дубовая шапка подошёл к нему; только успел сесть — волшебный конь от земли отделяется, выше лесу подымается, что повыше лесу стоячего, пониже облака ходячего.

‎Катома крепко сидит, одной рукой за гриву держится, а другой вынимает из кармана чугунное полено и начинает этим поленом промежду ушей коня осаживать. Избил одно полено, взялся за другое, два избил, взялся за третье, три избил, пошло в ход четвёртое. И так донял он богатырского жеребца, что не выдержал конь, возговорил человеческим голосом:

— Батюшка Катома! Отпусти хоть живого на белый свет. Что хочешь, то и приказывай: всё будет по-твоему!

— Слушай, собачье мясо! — отвечает ему Катома-дядька дубовая шапка. — Завтра поедет на тебе к венцу Иван-царевич. Смотри же: как выведут тебя конюхи на широкий двор да подойдёт к тебе царевич и наложит свою руку — ты стой смирно, ухом не пошевели; а как сядет он верхом — ты по самые щётки в землю подайся да иди под ним тяжёлым шагом, словно у тебя на спине непомерная тягота накладена.

Богатырский конь выслушал приказ и опустился еле жив на землю. Катома ухватил его за хвост и бросил возле конюшни:

— Эй, кучера и конюхи! Уберите в стойло это собачье мясо.

‎Дождались другого дня; подошло время к венцу ехать, королевне коляску подали, а Ивану-царевичу богатырского жеребца подвели. Со всех сторон народ сбежался — видимо-невидимо! Вышли из палат белокаменных жених с невестою; королевна села в коляску и дожидается: что-то будет с Иваном-царевичем? Волшебный конь разнесёт его кудри по ветру, размычет его кости по чисту полю. Подходит Иван-царевич к жеребцу, накладывает руку на спину, ногу в стремено — жеребец стоит словно вкопанный, ухом не шевельнёт! Сел царевич верхом — волшебный конь по щётки в землю ушёл; сняли с него двенадцать цепей — стал конь выступать ровным тяжёлым шагом, а с самого пот градом так и катится. «Экий богатырь! Экая сила непомерная!» — говорит народ, глядя на царевича. Перевенчали жениха с невестою; стали они выходить из церкви, взяли друг дружку за руки. Вздумалось королевне ещё раз попытать силу Ивана-царевича, сжала ему руку так сильно, что он не смог выдержать: кровь в лицо кинулась, глаза под лоб ушли. «Так ты этакий-то богатырь, — думает королевна, — славно же твой дядька меня опутал… только даром вам это не пройдёт!»

‎Живёт Анна Прекрасная королевна с Иваном-царевичем как подобает жене с богоданным мужем, всячески его словами улещает, а сама одно мыслит: каким бы то способом извести Катому-дядьку дубовую шапку; с царевичем без дядьки нетрудно управиться! Сколько ни вымышляла она всяких наговоров, Иван-царевич не поддавался на её речи, всё сожалел своего дядьку. Через год времени говорит он своей жене:

— Любезная моя супружница, прекрасная королевна! Желается мне ехать вместе с тобой в своё государство.

— Пожалуй, поедем; мне самой давно хочется увидать твоё государство.

‎Вот собрались и поехали; дядьку Катому за кучера посадили. Ехали-ехали; Иван-царевич заснул дорогою. Вдруг Анна Прекрасная королевна стала его будить да жалобу приносить:

— Послушай, царевич, ты всё спишь — ничего не слышишь! А твой дядька совсем меня не слушает, нарочно правит лошадей на кочки да рытвины — словно извести нас собирается; стала я ему добром говорить, а он надо мной насмехается. Жить не хочу, коли его не накажешь!

Иван-царевич крепко спросонок рассердился на своего дядьку и отдал его на всю волю королевнину: «Делай с ним, что сама знаешь!» Королевна приказала отрубить его ноги. Катома дался ей на поругание. «Пусть, — думает, — пострадаю; да и царевич узнает — каково горе мыкать!»

‎Отрубили Катоме-дядьке обе ноги. Глянула королевна кругом и увидала: стоит в стороне высокий пень; позвала слуг и приказала посадить его на этот пень, а Ивана-царевича привязала на верёвке к коляске, повернула назад и поехала в своё королевство. Катома-дядька дубовая шапка на пне сидит, горькими слезами плачет.

— Прощай, — говорит, — Иван-царевич! Вспомнишь и меня.

А Иван-царевич вприпрыжку за коляскою бежит; сам знает, что маху дал, да воротить нельзя. Приехала королевна Анна Прекрасная в своё государство и заставила Ивана-царевича коров пасти. Каждый день поутру ходит он со стадом в чистое поле, а вечером назад на королевский двор гонит; в то время королевна на балконе сидит и поверяет: все ли счётом коровы? Пересчитает и велит их царевичу в сарай загонять да последнюю корову под хвост целовать; эта корова так уж и знает — дойдёт до ворот, остановится и хвост подымет…

‎Катома-дядька сидит на пне день, и другой, и третий не пивши, не евши; слезть никак не может, приходится помирать голодною смертию. Невдалеке от этого места был густой лес; в том лесу проживал слепой сильномогучий богатырь; только тем и кормился, что как услышит по духу, что мимо его какой зверь пробежал: заяц, лиса ли, медведь ли — сейчас за ним в погоню; поймает — и обед готов! Был богатырь на ногу скор, и ни одному зверю прыскучему не удавалось убежать от него. Вот и случилось так: проскользнула мимо лиса; богатырь услыхал да вслед за нею; она добежала до того высокого пня и дала колено в сторону, а слепой богатырь поторопился да с разбегу как ударится лбом о пень — так с корнем его и выворотил.

‎Катома свалился на землю и спрашивает:

— Ты кто таков?

— Я — слепой богатырь, живу в лесу тридцать лет, только тем и кормлюся, коли какого зверя поймаю да на костре зажарю; а то б давно помер голодною смертию!

— Неужели ж ты отроду слепой?

— Нет, не отроду; а мне выколола глаза Анна Прекрасная королевна.

— Ну, брат, — говорит Катома-дядька дубовая шапка, — и я через неё без ног остался: обе отрубила проклятая!

Разговорились богатыри промеж собой и согласились вместе жить, вместе хлеб добывать. Слепой говорит безногому:

— Садись на меня да сказывай дорогу; я послужу тебе своими ногами, а ты мне своими глазами.

Взял он безногого и понёс на себе, а Катома сидит, по сторонам поглядывает да знай покрикивает: «Направо! Налево! Прямо!..»

‎Жили они этак некоторое время в лесу и ловили себе на обед и зайцев, и лисиц, и медведей. Говорит раз безногий:

— Неужли ж нам весь век без людей прожить? Слышал я, что в таком-то городе живёт богатый купец с дочкою, и та купеческая дочь куда как милостива к убогим и увечным! Сама всем милостыню подаёт. Увезём-ка, брат, её! Пусть у нас за хозяйку живёт.

Слепой взял тележку, посадил в неё безногого и повёз в город, прямо к богатому купцу на двор; увидала их из окна купеческая дочь, тотчас вскочила и пошла оделять их милостынею. Подошла к безногому:

— Прими, убоженький, христа ради!

Стал он принимать подаяние, ухватил её за руки да в тележку, закричал на слепого — тот побежал так скоро, что на лошадях не поймать! Купец послал погоню — нет, не догнали. Богатыри привезли купеческую дочь в свою лесную избушку и говорят ей:

— Будь нам заместо родной сестры, живи у нас, хозяйничай; а то нам, увечным, некому обеда сварить, рубашек помыть. Бог тебя за это не оставит!

Осталась с ними купеческая дочь; богатыри её почитали, любили, за родную сестру признавали; сами они то и дело на охоте, а названая сестра завсегда дома: всем хозяйством заправляет, обед готовит, бельё моет.

‎Вот и повадилась к ним в избушку ходить баба-яга костяная нога и сосать у красной девицы, купеческой дочери, белые груди. Только богатыри на охоту уйдут, а баба-яга тут как тут! Долго ли, коротко ли — спала с лица красная девица, похудела-захирела; слепой ничего не видит, а Катома-дядька дубовая шапка замечает, что дело неладно; сказал про то слепому, и пристали они вдвоём к своей названой сестрице, начали допрашивать, а баба-яга ей накрепко запретила признаваться. Долго боялась она поверить им своё горе, долго крепилась, да, наконец, братья её уговорили, и она все дочиста рассказала: «Всякий раз, как уйдёте вы на охоту, тотчас является в избушку древняя старуха — лицо злющее, волоса длинные, седые — и заставляет меня в голове ей искать, а сама сосёт мои груди белые».

— А, — говорит слепой, — это — баба-яга; погоди же, надо с ней по-своему разделаться! Завтра мы не пойдём на охоту, а постараемся залучить её да поймать…

‎Утром на другой день богатыри не идут на охоту.

— Ну, дядя безногий, — говорит слепой, — полезай ты под лавку, смирненько сиди, а я пойду на двор — под окном стану. А ты, сестрица, как придёт баба-яга, садись вот здесь, у этого окна, в голове-то у ней ищи да потихоньку пряди волос отделяй да за оконницу на двор пропускай; я её за седые-то космы и сграбастаю!

Сказано — сделано. Ухватил слепой бабу-ягу за седые космы и кричит:

— Эй, дядя Катома! Вылезай-ка из-под лавки да придержи ехидную бабу, пока я в и́збу войду.

Баба-яга услыхала беду, хочет вскочить, голову приподнять — куда тебе, нет совсем ходу! Рвалась-рвалась — ничего не пособляет! А тут вылез из-под лавки дядя Катома, навалился на неё словно каменная гора, принялся душить бабу-ягу, ажно небо с овчинку ей показалось! Вскочил в избушку слепой, говорит безногому:

— Надо нам теперь развести большой костёр, сжечь её, проклятую, на огне, а пепел по́ ветру пустить!

Возмолилась баба-яга:

— Батюшки, голубчики! Простите… что угодно, всё вам сделаю!

— Хорошо, старая ведьма! — сказали богатыри. — Покажи-ка нам колодезь с целющей и живущей водою.

— Только не бейте, сейчас покажу!

‎Вот Катома-дядька дубовая шапка сел на слепого; слепой взял бабу-ягу за косы; баба-яга повела их в лесную трущобу, привела к колодезю и говорит:

— Это и есть целющая и живущая вода!

— Смотри, дядя Катома, — вымолвил слепой, — не давай маху; коли она теперь обманет — ввек не поправимся!

Катома-дядька дубовая шапка сломил с дерева зелёную ветку и бросил в колодезь: не успела ветка до воды долететь, как уж вся огнём вспыхнула!

— Э, да ты ещё на обман пошла!

Принялись богатыри душить бабу-ягу, хотят кинуть её, проклятую, в огненный колодезь. Пуще прежнего возмолилась баба-яга, даёт клятву великую, что теперь не станет хитрить: «Право-слово, доведу до хорошей воды».

‎Согласились богатыри попытать ещё раз, и привела их баба-яга к другому колодезю. Дядька Катома отломил от дерева сухой сучок и бросил в колодезь: не успел тот сучок до воды долететь, как уж ростки пустил, зазеленел и расцвёл.

— Ну, это вода хорошая! — сказал Катома.

Слепой помочил ею свои глаза — и вмиг прозрел; опустил безногого в воду — и выросли у него ноги. Оба обрадовались и говорят меж собой:

— Вот когда мы поправимся! Всё своё воротим, только наперёд надо с бабой-ягой порешить; коли нам её теперь простить, так самим добра не видать — она всю жизнь будет зло мыслить!

Воротились они к огненному колодезю и бросили туда бабу-ягу: так она и сгинула!

‎После того Катома-дядька дубовая шапка женился на купеческой дочери, и все трое отправились они в королевство Анны Прекрасной выручать Ивана-царевича. Стали подходить к столичному городу, смотрят: Иван-царевич гонит стадо коров.

— Стой, пастух! — говорит Катома-дядька. — Куда ты этих коров гонишь?

Отвечает ему царевич:

— На королевский двор гоню; королевна всякий раз сама поверяет, все ли коровы.

— Ну-ка, пастух, на́ тебе мою одёжу, надевай на себя, а я твою надену и коров погоню.

— Нет, брат, этого нельзя сделать; коли королевна уведает — беда мне будет!

— Не бойся, ничего не будет! В том тебе порука Катома-дядька дубовая шапка!

Иван-царевич вздохнул и говорит:

— Эх, добрый человек! Если бы жив был Катома-дядька, я бы не пас в поле этих коров.

‎Тут Катома-дядька дубовая шапка сознался ему, кто он таков есть; Иван-царевич обнял его крепко и залился слезами:

— Не чаял и видеть тебя!

Поменялись они своими одёжами; погнал дядька коров на королевский двор. Анна Прекрасная вышла на балкон, поверила, все ли коровы счётом, и приказала загонять их в сарай. Вот все коровы в сарай вошли, только последняя у ворот остановилась и хвост оттопырила. Катома подскочил:

— Ты чего, собачье мясо, дожидаешься? — схватил её за хвост, дёрнул, так и стащил шкуру!

Королевна увидала и кричит громким голосом:

— Что это мерзавец пастух делает? Взять его и привесть ко мне!

Тут слуги подхватили Катому и потащили во дворец; он идёт — не отговаривается, на себя надеется. Привели его к королевне; она взглянула и спрашивает:

— Ты кто таков? Откуда явился?

— А я тот самый, которому ты ноги отрубила да на пень посадила; зовут меня Катома-дядька дубовая шапка!

— Ну, — думает королевна, — когда он ноги свои воротил, то с ним мудрить больше нечего! — и стала у него и у царевича просить прощения; покаялась во своих грехах и дала клятву вечно Ивана-царевича любить и во всём слушаться.

Иван-царевич её простил и начал жить с нею в тишине и согласии; при них остался слепой богатырь, а Катома-дядька уехал с своею женою к богатому купцу и поселился в его доме.

Загрузка...

За тридевять земель, в тридесятом царстве, не в нашем государстве, жил старик со старухою в нужде и в бедности; у них было два сына — летами малы, на работу идти не сдюжают^[1]. Поднялся сам старик, пошёл на заработки, ходил-ходил по людям, только и зашиб, что двугривенный. Идёт домой, а навстречу ему горький пьяница — в руках курицу держит.

— Купи, старичок, курочку!

— А что стоит?

— Давай полтину.

— Нет, брат, возьми двугривенный; с тебя и этого будет: выпьешь крючок^[2], да и спать ложись!

Пьянчужка взял двугривенный и отдал старику курицу. Вернулся старик домой, а дома давно голодают: нет ни куска хлеба!

— Вот тебе, старая, курочку купил!

Накинулась на него баба и давай ругать:

— Ах ты, старый чёрт! Совсем из ума выжил! Дети без хлеба сидят, а он курицу купил; ведь её кормить надо!

— Молчи, дура баба! Много ли курица съест? А вот она нанесёт нам яичек да цыплят высидит, мы цыплят-то продадим да хлеба и купим…

‎Сделал старик гнёздышко и посадил курочку под печкою. Наутро смотрит, а курочка самоцветный камушек снесла. Говорит старик жене:

— Ну, старуха, у людей куры яйца несут, а у нас — камушки; что теперь делать?

— Неси в город; может, кто и купит!

Пошёл старик в город; ходит по гостиному ряду и показывает самоцветный камень. Со всех сторон сошлись к нему купцы, начали ценить этот камушек, ценили-ценили и купили за пятьсот рублёв. С того дня зачал старик торговать самоцветными камнями, что несла ему курочка; живо разбогател, выписался в купечество, настроил лавок, нанял приказчиков и стал за море с кораблями ездить да и в иных землях торг вести. Уезжает он как-то в чужие страны и наказывает жене:

— Смотри, старая, соблюдай курочку, пуще глаза храни; а коли она утратится, твоя голова с плеч свалится!

‎Только уехал, а старуха сейчас же худое задумала — с молодым приказчиком связалась.

— Где вы эти самоцветные камни берёте? — спрашивает её приказчик.

— Да нам курочка несёт.

Приказчик взял курочку, посмотрел, а у ней под правым крылышком золотом написано: кто её голову съест — тот королём будет, а кто потроха — тот будет золотом харкать.

— Зажарь, — говорит, — эту курочку мне на обед!

— Ах, любезный друг, как можно? Ведь муж воротится — казнит меня.

Приказчик и слышать ничего не хочет: зажарь — да и только.

‎На другой день призвала старуха повара, приказала ему зарезать курочку и зажарить к обеду с головкой и с потрохами. Повар зарезал курочку и поставил в печь, а сам вышел куда-то. Тем временем прибежали из училища старухины дети, заглянули в печь, и захотелось им попробовать жареного: старший брат съел куриную голову, а меньший скушал потроха. Пришло время обедать, подают за стол курицу, приказчик как увидел, что нет ни головы, ни потрохов, рассердился, разругался со старухою и уехал домой. Старуха за ним — и так и сяк умасливает, а он знай на одном стоит: «Изведи своих детей, — говорит, — вынь из них потроха и мозги и сготовь мне к ужину; не то знать тебя не хочу!» Старуха уложила своих деток спать, а сама призвала повара и велела везти их сонных в лес; там загубить их до смерти, а потроха, мозги вынуть и сготовить к ужину.

‎Повар привёз мальчиков в дремучий лес, остановился и принялся точить нож. Мальчики проснулись и спрашивают:

— Зачем ты нож точишь?

— А затем, что мать ваша приказала мне из вас потроха и мозги добыть да к ужину изготовить.

— Ах, дедушка-голубчик! Не убивай нас; сколько хочешь дадим тебе золота, только пожалей нас — отпусти на волю.

Младший брат нахаркал ему целую полу золота: повар и согласился отпустить их на вольный свет. Бросил мальчиков в лесу, вернулся назад, а на его счастье дома сука ощенилася: вот он взял — зарезал двух щенков, вынул из них потроха и мозги, зажарил и подал к ужину на стол. Приказчик так и кинулся на это кушанье, все сожрал — и сделался ни королем, ни королевичем, а напросто хамом!

‎Мальчики вышли из лесу на большую дорогу и пошли куда глаза глядят; долго ли, коротко ли шли они — только распадается дорога надвое, и стоит тут столб, а на столбе написано: кто пойдёт направо, тот царство получит, а кто пойдёт налево, тот много зла и горя примет, да зато женится на прекрасной царевне. Братья прочитали эту надпись и решились идти в разные стороны: старший пошёл направо, младший — налево. Вот старший-то шёл-шёл, шёл-шёл и забрался в незнамый столичный город; в городе народа видимо-невидимо! Только все в трауре, все печалятся. Попросился он к бедной старушке на квартиру.

— Укрой, — говорит, — чужестранного человека от тёмной ночи.

— Рада бы пустить, да, право, некуды; и то тесно!

— Пусти, бабушка! Я такой же человек мирской^[3], как и ты; мне немного места надобно — где-нибудь в уголку ночую.

‎Старуха пустила его. Стали разговаривать.

— Отчего, бабушка, — спрашивает странник, — у вас в городе теснота страшная, квартиры дороги, а народ весь в трауре да в печали?

— Да вишь, король у нас помер; так бояре стали клич кликать, чтоб собирались все и старые и малые, и всякому дают по свече, и с теми свечами ходят в собор; у кого свеча сама собой загорится, тот и королём будет!

Наутро мальчик встал, умылся, богу помолился, поблагодарил хозяйку за хлеб, за соль, за мягкую постель и пошёл в соборную церковь; приходит — народу в три года не сосчитать! Только взял свечу в руки — она тотчас и загорелася. Тут все на него бросились, стали свечу задувать, тушить, а огонь ещё ярче горит. Нечего делать, признали его за короля, одели в золотую одежу и отвели во дворец.

‎А меньшой брат, что повернул налево, услыхал, что в некоем царстве есть прекрасная царевна — собой прелесть неописанная, только на казну больно завистная, и пустила-де она ве́сти по всем землям: за того пойду замуж, кто сможет прокормить моё войско целые три года. Как не попытать счастья? Пошёл туда мальчик; идёт он дорогою, идёт широкою, а сам в мешочек плюёт да плюёт чистым золотом. Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, приходит к прекрасной царевне и вызвался её задачу исполнить. Золота ему не занимать стать: плюнет — и готово! Три года содержал он царевнино войско, кормил-поил, одевал. Пора бы весёлым пирком да за свадебку, а царевна — на хитрости: расспросила-разведала, откуда ему такое богатство бог послал? Зазвала его в гости, угостила, употчевала и поднесла рвотного. Стошнило доброго мо́лодца, и выблевал он куриный потрох; а царевна подхватила — да в рот. С того же дня стала она золотом харкать, а жених её ни при чем остался. «Что мне с этим невежею делать? — спрашивает царевна у своих бояр, у генералов. — Ведь зайдёт же этакая блажь в голову — вздумал на мне жениться!» Бояре говорят, надо его повесить; генералы говорят: надо его расстрелять; а царевна иное придумала — приказала бросить его в н…..

‎Добрый мо́лодец еле оттуда вылез и снова отправился в путь-дорогу, а сам одно на уме держит: как бы умудриться да отсмеять царевне эту шутку недобрую. Шёл-шёл и зашёл в дремучий лес; смотрит — три человека дерутся, друг дружку так кулаками и садят!

— Что вы деретесь?

— Да вот попались нам в лесу три находки, а разделить не умеем: всякий себе тащит!

— А что за находки? Есть ли из-за чего ссориться?

— Ещё бы! Вот бочонок — только стукни, из него рота солдат выскочит; вот ковёр-самолёт — куда вздумал, туда и полетел; а вот кнут-самобой — хлысни девку да скажи: была девица, а будь кобылица! — сейчас кобылой и сделается.

— Находки важные — разделить трудно! А я так думаю: давайте-ка сделаю стрелу да пущу в энту сторону, а вы вслед за ней припусти́те; кто первый добежит — тому бочонок, кто второй добежит — тому ковёр-самолёт, кто назади останется — тому кнут-самобой.

— Ладно! Пущай стрелу.

Мо́лодец сделал стрелу и пустил далеко-далеко; трое бросились бежать наперегонки… бегут и назад не оглянутся! А добрый мо́лодец взял бочонок да кнут-самобой, сел на ковёр-самолёт, тряхнул за один конец — и поднялся выше леса стоячего, ниже облака ходячего и полетел, куда сам желал.

‎Опустился он на заповедных лугах прекрасной царевны и начал в бочонок поколачивать — и полезло оттуда войско несметное: и пехота, и конница, и артиллерия с пушками, с пороховыми ящиками. Сила так и валит, так и валит. Добрый мо́лодец спросил коня, сел верхом, объехал свою армию, поздоровался и скомандовал поход. Барабаны бьют, трубы трубят, войско с пальбою идёт. Увидала царевна из своих теремов, страшно перепугалась и посылает своих бояр и генералов просить мира. Добрый мо́лодец велел схватить этих посланных; наказал их грозно и больно и отослал назад: «Пускай-де сама царевна приедет да попросит замирения». Нечего делать, приехала к нему царевна; вышла из кареты, подходит к доброму мо́лодцу, узнала его и обомлела, а он взял кнут-самобой, ударил её по спине.

— Была, — говорит, — девица, будь теперь кобылица!

В ту ж минуту обратилась царевна кобылицею; он накинул ей узду, оседлал, сел верхом и поскакал в королевство своего старшего брата. Скачет во всю прыть, шпорами в бока садит да тремя железными прутьями погоняет, а за ним идёт войско — сила несметная.

‎Долго ли, коротко ли — вот и граница; остановился добрый мо́лодец, собрал своё войско в бочонок и поехал в столичный город. Едет мимо королевского дворца, увидал его сам король, засмотрелся на кобылицу: «Что за витязь едет! Этакой славной кобылицы в жизнь свою не видывал!» Посылает своих генералов торговать того коня.

— Ишь, — говорит молодец, — какой король у вас зоркий! Этак по вашему городу нельзя и с женой молодой погулять; коли на кобылу позарился, так жену и подавно отымет!

Входит во дворец:

— Здорово, братец!

— Ах, а я тебя не узнал!

Пошло обниманье-целованье.

— Это что у тебя за бочонок?

— Для питья, братец, держу; без воды в дороге нельзя.

— А ковёр?

— Садись, так узнаешь!

Сели они на ковёр-самолёт, младший брат тряхнул за один конец, и полетели выше леса стоячего, ниже облака ходячего — прямо в своё отечество.

‎Прилетели и наняли квартиру у родного отца; живут, а кто таковы — отцу с матерью не сказываются. Вот вздумали они задать пир на весь крещёный мир, собрали народу тьму-тьмущую, трое суток кормили-поили всех безданно, беспошлинно, а после стали спрашивать: не знает ли кто какой дивной истории? Коли знает, пусть сказывает. Никто не вызвался: «Мы-де люди не бывалые!»

— Ну так я расскажу, — говорит младший брат, — только чур не перебивать! Кто три раза перебьёт меня, того без пощады казнить.

Все согласились; вот он и начал рассказывать, как жил старик со старухою, как была у них курочка да несла самоцветные камушки, как связалась старуха с приказчиком…

— Что ты врёшь! — перебила хозяйка; а сын продолжает дальше.

Стал рассказывать, как курочку зарезали; мать опять его перебила. Дошло дело до того, как старуха хотела детей извести; тут она снова не вытерпела.

— Неправда! — говорит. — Может ли это случиться, чтобы мать да на своих родных детей восстала?

— Видно, может! Узнай-ка нас, матушка; ведь мы твои дети…

Тут всё открылось.

‎Отец приказал изрубить старуху на мелкие части; приказчика привязал к лошадиным хвостам: лошади бросились в разные стороны и разнесли его косточки по чисту полю.

— Собаке собачья и смерть! — сказал старик, роздал всё своё имение нищим и поехал жить к старшему сыну в его королевство.

А младший сын ударил свою кобылицу наотмашь кнутом-самобоем: «Была кобылица, будь теперь девица!» Кобылица обратилась прекрасною царевною; тут они помирились, поладили и повенчались. Свадьба была знатная, и я там был, мёд пил, по бороде текло, да в рот не попало.

[1] — Осилят, одолеют (Ред.).
[2] — Чарку (Ред.).
[3] — Т. е. простой, незнатный.

Загрузка...

Было-жило два брата: один богатый, другой бедный; у бедного — жена да дети, а богатый — один как перст. Пошёл бедный к богатому и стал просить:

— Накорми, братец, сегодня при бедности моих детей; нам и пообедать нечего!

— Сегодня мне не до тебя, — говорит богатый, — сегодня у меня всё князья да бояре, так бедному не приходится тут быть!

Облился бедный брат слезами и пошёл рыбу ловить: «Авось бог даст — поймаю! Хоть ухи дети похлебают». Только затянул тоню, и попал ему кувшин. «Вытащи меня да разбей на берегу, — отозвалось из кувшина, — так я тебе счастье укажу». Вытащил он кувшин, разбил на берегу, и вышел оттуда неведомый молодец и сказал:

— Есть зелёный луг, на том лугу берёза, у той берёзы под кореньями утка; обруби у берёзы коренья и возьми утку домой; она станет нести тебе яички — один день золотое, другой день серебряное.

Бедный брат пошёл к березе, достал утку и принёс домой; стала утка нести яички — один день золотое, другой день серебряное; стал он продавать их купцам да боярам и куда как разбогател скоро!

— Дети, — говорит он, — молитесь богу; господь нашёл нас.

‎Богатый брат позавидовал, озлобился: «Отчего так разбогател мой брат? Теперь я нужнее^[1], а он богаче стал! Верно, какой-нибудь грех за ним водится!» — и пошёл в суд с жалобой. Дошло это дело до самого царя. Зовут того брата, что был беден да разбогател скоро, к царю. Куды девать утку? Дети малы, пришло жене под присмотр отдать; начала она на базар ходить да яйца по дорогой цене продавать, а была собой красавица и слюбилась с барином.

— Отчего, скажи, вы разбогатели? — расспрашивает её барин.

— Да нам ведь бог дал!

А он приступает:

— Нет, скажи правду; коли не скажешь, не стану тебя любить, не стану к тебе ходить.

И таки не пришёл к ней день-другой; она позвала его к себе и рассказала:

— У нас есть утка — день несёт золотое яичко, день серебряное.

— Принеси-ка эту утку да покажь, какова птица?

Оглядел утку и видит — на брюшке у ней золотыми буквами написано: кто съест её голову, тот царём будет, а кто — сердце, тот станет золотом плевать.

‎Позарился барин на такое великое счастье, пристал к бабе: «Зарежь да и зарежь утку!» Отговаривалась она, отговаривалась, а покончила тем, что зарезала утку и поставила в печь жарить. День был праздничный; ушла она к обедне, а тем временем прибежали в избу два её сына. Вздумалось им перекусить чего-нибудь, заглянули в печь и вытащили утку; старший съел голову, а меньшой сердце. Воротилась мать из церкви, пришёл барин, сели за стол; смотрит он — нет ни сердца утиного, ни головы.

— Кто съел? — спрашивает барин и таки дознался, что съели эти два мальчика.

Вот он и пристает к матери:

— Зарежь-де своих сыновей, из одного вынь мозги, из другого сердце; а коли не зарежешь — и дружба врозь!

Сказал и ушёл от неё; вот она целую неделю томилась, а после не выдержала, посылает к барину:

— Приходи! Так и быть, для тебя и детей не пожалею!

Сидит она и точит нож; старший сын увидал, заплакал горькими слезами и просится:

— Отпусти нас, матушка, в сад погулять.

— Ну ступайте, да далеко не уходите.

А мальчики не то что гулять, ударились в беги.

‎Бежали-бежали, уморились и оголодали. В чистом поле пастух коров пасёт.

— Пастушок, пастушок! Дай нам хлебца.

— Вот вам кусочек, — говорит пастух, — только всего и осталось! Кушайте на здоровье.

Старший брат отдает меньшому:

— Скушай ты, братец, ты малосильнее, а я подюжее — могу и так стерпеть.

— Нет, братец, ты всё меня за ручку тащил, хуже моего утомился: съедим пополам!

Взяли, пополам разделили, съели и оба сыты стали.

‎Вот пошли они дальше; идут всё вперёд да вперёд дорогою широкою — и разбилась та дорога надвое; на распутии столб стоит, на столбе написано: кто в правую руку пойдёт — царём сделается, кто в левую руку пойдёт — богат будет. Малый брат и говорит большому:

— Братец! Ступай ты в правую руку, ты больше меня знаешь, больше меня снести можешь.

Больший брат пошёл направо, меньшой — налево.

‎Вот первый-то шёл-шёл и пришёл в иное царство; попросился к старушке ночь ночевать, переночевал, встал поутру, умылся, оделся, богу помолился. А в том государстве помер тогда царь, и собираются все люди в церковь со свечами: у кого прежде свеча сама собой загорится, тот царь будет.

— Поди и ты, дитятко, в церковь! — говорит ему старушка. — Может, у тебя свеча прежде всех загорится.

Дала ему свечку; он и пошёл в церковь; только что входит туда — у него свеча и загорелась; другим князьям да боярам завидно стало, начали огонь тушить, самого мальчика вон гнать. А царевна сидит высоко на троне и говорит:

— Не троньте его! Худ ли, хорош ли — видно, судьба моя!

Подхватили этого мальчика под руки, привели к ней; она сделала ему во лбу печать своим золотым перстнем, приняла его во дворец к себе, вырастила, объявила царем и вышла за него замуж.

‎Ни много, ни мало пожили они вместе, и говорит новый царь своей жене:

— Позволь мне поехать — разыскивать моего малого брата!

— Поезжай с богом!

Долго ездил он по разным землям и нашёл малого брата; в великом богатстве живёт, целые кучи золота в амбарах насыпаны; что ни плюнет он — то всё золотом! Девать некуда!

— Братец! — говорит меньшой старшему. — Поедем к отцу нашему да посмотрим: каково его житьё-бытьё?

— Хоть сейчас в дорогу!

Вот приезжают они к отцу, к матери, попросились к ним в избу роздых сделать, а не сказывают, кто они таковы! Сели за стол; старший брат и начал говорить про утку с золотыми яичками да про мать-лиходейку. А мать то и дело перебивает да речь заминает. Отец догадался:

— Не вы ли — мои детки?

— Мы, батюшка!

Пошло обниманье, целованье; что разговоров тут было! Старший брат взял отца в своё царство жить, меньшой поехал невесту искать, а мать одноё покинули.

[1] — Беднее.

Загрузка...

Жил-был батрак; дал ему бог большую силу. Узнал он, что к царской дочери змей летает, и похвастался:

— Никто, — говорит, — не изведёт лютого змея, а я изведу!

Услыхали его похвальбу люди государевы, пристали к нему: «Иди, батрак! Вылечи царевну». Взялся за гуж, не говори, что не дюж; пошёл батрак к царю и сказывает ему:

— Я-де могу царевну вылечить; что будет за хлопоты?

Обрадовался царь и говорит ему:

— Царевну за тебя отдам.

Вот батрак велел принести себе семь воловьих кож да наделать железных орехов, железные когти и железный молоток; взял он надел семь шкур воловьих да когти железные, в карман насыпал орехов и простых и железных, а в руки большой молоток взял и пошёл к царевне в горницу.

‎Вот летит к царевне змей; как увидал батрака, так и защёлкал зубами:

— Ты зачем сюда пришёл?

— За тем же, за чем и ты! — сказал батрак, а сам сидит да орешки пощёлкивает.

Змей видит, что силою ничего не возьмёшь, давай к нему подлезать; попросил у него орешков, а тот и дал ему железных. Змей грыз-грыз и плюнул:

— Нехороши, брат, твои орешки! Давай-ка лучше в карты играть.

— Давай, пожалуй; да как же будем играть?

И поладили они на том: кто проиграет, тому зубочистку дать. Стали играть; проиграл змей. Батрак вынул молоток да как даст ему зубочистку, тот ажно насилу опомнился.

— Давай, — говорит змей, — играть на кожу: кто проиграет, с того кожу долой.

Проиграл батрак; змей снял с него одну воловью кожу.

— Давай ещё!

Проиграл змей; как вцепился ему батрак железными когтями в кожу — так всю и снял! Змей тут же издох.

‎Узнал про то царь да на радости и женил батрака на царевне. Вот царевне и скучно жить с таким мужиком; велела его отвести в лес, да там и убить. Слуги подхватили его, отвели в лес, да пожалели, не убили. Ходит батрак по́ лесу, плачет. Навстречу ему идут три человека, сами спорят. Только поравнялись с ним, так и кинулись к нему с мольбою:

— Скажи, добрый человек, вот мы нашли сапоги-самоходы, ковёр-самолёт да скатерть-самобранку; как нам поделить?

— А вот как: кто прежде всех влезет на дуб — тому всё и отдать!

Те сдуру и согласились, бросились на дерево; только что на дуб влезли, батрак надел сапоги-самоходы, сел на ковёр-самолёт, взял с собой скатерть-самобранку, да и говорит:

— Будь я подле царского города!

Там и очутился. Разбил шатёр, велел скатерти-самобранке приготовить обед и позвал к себе в гости царя с царевною; они его и не признали. Приходят к нему царь с царевною; он зачал их потчевать, потчевал-потчевал и стал показывать царевне ковёр-самолёт, а сам потихоньку взял скатерть-самобранку да толкнул царевну на ковер и велел ему снести себя в тёмный лес. В лесу сказал батрак царевне, кто он таков; она начала его ласкать да умасливать — ну и умаслила! Как только он заснул, царевна схватила скатерть-самобранку, села на ковёр-самолёт, да и была такова!

‎Проснулся батрак, видит, что нет ни царевны, ни ковра-самолета, ни скатерти-самобранки; остались одни сапоги-самоходы. Бродил, бродил по́ лесу; захотелось ему есть, видит он, что стоят две яблони, взял сорвал с одной яблоко и стал есть. Съел яблоко — вырос на голове рог, съел другое — вырос другой рог! Он попробовал с другой яблони: съел яблоко — в ту ж минуту пропали рога, сам молодцом да красавцем стал! Набрал в карман и тех и других яблок и пошёл в царский город. Ходит батрак мимо дворца; увидал девку-чернавку, царевнину прислужницу, дурную-предурную:

— Не хочешь ли, голубушка, яблочка?

Та взяла у него яблочко, съела и сделалась такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Приходит девка-чернавка к царевне, та так и ахнула.

— Купи, — говорит, — непременно купи мне таких яблок.

Чернавка пошла и купила; съела царевна, а у ней рога выросли. На другой день приходит батрак к царевне и сказывает, что он может сделать её опять красавицей. Та зачала его просить. Он велел ей идти в баню; там раздел её донага да так железными прутьями отпотчевал, что надолго не забудет! После сказал, что он её законный муж; царевна спокаялась, возвратила ему и ковёр-самолёт и скатерть-самобранку; а батрак дал ей хороших яблок. И стали они жить да поживать да добра наживать.

Загрузка...

В этаких местах, в этаких больших деревнях, жил мужичок не скудно, не богато; у него был сынок, и оставляет он сынку триста рублей денег:

— Вот тебе, сынок! Благословляю тремя стами рублями до твоего выросту.

Вырос этот сынок, взошел в полный разум и говорит своей матушке:

— Помню я — покойный батюшка благословлял меня тремя стами рублями; то дай мне хоть сотенку.

Она ему дала сто рублей, он и пошёл во путь во дороженьку, и попадается ему мужичок — ведёт вислоухую собаку. Он и говорит:

— Продай мне, мужичок, эту собаку.

Мужик говорит:

— Ну-ка дай сто рублей.

Вот он дал за неё сто рублей, привёл её домой, поит и кормит. После того просит у матери ещё сто рублей. Мать ему ещё сто рублей дала; он пошёл во путь во дороженьку, опять ему попадается мужик — ведёт котка золотой хвостик. Он и говорит:

— Продай мне, мужичок, этого котка.

Мужик говорит:

— Купи!

— А что тебе за него?

Мужичок говорит:

— Хочешь, так сто рублей.

И отдал ему котка за сто рублей; он взял его, свёл домой, поит и кормит. Ну, вот просит он у матери ещё сто рублей. Мать ему говорит:

— Милое ты моё дитятко! Куда ты деньги изводишь? Напрасные эти покупки.

— Э, мать моя родимая! Не тужи об деньгах, они нам когда-нибудь возворотятся.

Она ему и третью сотню дала; он опять пошёл во путь во дороженьку.

‎Ну, хорошо; в этаких местах, в этаких городах, умерла царевна, а у ней на руке было золотое колечко; ему, доброму мо́лодцу, очень хочется снять с руки это колечко. Вот он закупает караулов допустить его до царевны; подошёл к ней, снял с руки колечко и пошёл к своей матери; никто его не сдержал.

‎Живёт долго ли, коротко ли — вышел на крылечко и перекинул это колечко с руки на́ руку, выскочило из колечка триста молодцев и сто семьдесят богатырёв и спрашивают у него:

— Что заставишь нас работать?

— Вот что заставлю: первое — сшибите мою старую избу и поставьте на этом же месте каменный дом, и чтобы матушка моя про то не знала.

Они сработали в одну ночь; мать его встаёт и удивляется:

— Чей это дом такой?

Сын ей говорит:

— Матушка моя родимая! Не удивляйся, а молись богу; дом этот наш.

Вот живут они долго ли, коротко ли в этом доме — вышли ему совершенные годы, и захотелось ему жениться.

‎В этаком царстве, в этаком государстве, у такого-то царя была царевна, и ему хочется на ней посвататься:

— Сватай-ка за меня, моя родная матушка! В этаком-то царстве, у такого-то царя есть дочь хороша.

Мать ему и говорит:

— Дитя ты моё милое! Где нам брать царевну!

А он ей в ответ:

— Мать ты моя, родительница! Молись-ка спасу, выпей квасу да ложись спать; утро вечера мудренее.

Сам он, добрый мо́лодец, вышел на крылечко, перекинул с руки на́ руку колечко — выскочило триста молодцев и сто семьдесят богатырёв и спрашивают у него:

— Что прикажешь делать?

— Сыщите мне таких дорогих вещей, которых бы у царя не было, и принесите на золотых подносах: надо царя с царевною одарить!

Тотчас принесли ему этакие вещи; он и посылает свою мать свататься к царю.

‎Вот мать пришла к царю, а царь удивляется:

— Где ты, старушка, этакие вещи взяла?

Выходит царевна, глядит на эти вещи и говорит:

— Ну, старушка, скажи своему сыну: пусть он поставит об одну ночь в царском заповедном лугу новый дворец лучше дворца моего батюшки, и чтобы провёл он от дворца до дворца мост хрустальный, и был бы тот хрустальный мост устлан разными шитыми коврами; в то время пойду за твоего сына замуж. А ежели да не совершит этого, то не будет ему прощения, и сложит он свою буйну голову на плаху!

Идёт старуха домой, слёзно плачет и говорит сыну:

— Милое моё дитятко! Говорила я тебе, что не надобно на царевне свататься. Вот теперь царевна приказывает тебе сказать, что ежели хочешь на ней жениться, то построй об одну ночь новый дворец в заповедном лугу, и чтобы лучше был батюшкиного, и чтоб от дворца до дворца проведён был хрустальный мост, и был бы тот хрустальный мост устлан разными шитыми коврами; а ежели этого не сделаешь, то сложишь свою буйну голову на плаху! Как теперь, дитятко, ты это дело рассудишь?

Отвечает он:

— Мать ты моя, родительница! Не сумневайся, молись спасу, выпей квасу да ложись спать; утро вечера мудренее.

‎Сам добрый мо́лодец вышел на крылечко, перекинул с руки на́ руку колечко — выскочило триста молодцев и сто семьдесят богатырёв и спрашивают:

— Что прикажешь работать?

Он им и говорит:

— Друзья мои любезные! Постарайтесь мне об одну ночь построить в царском заповедном лугу новый дворец, и чтоб был он лучше царского, и чтоб был проведён от дворца до дворца хрустальный мост, а этот мост был бы устлан разными шитыми коврами.

Вот эти мо́лодцы и богатыри об одну ночь всё выстроили, что им было приказано. Царь утром встал, глядит в подзорную трубку на свои заповедные луга и удивляется, что выстроен дворец лучше его, и посылает посланного сказать, чтобы приходил добрый мо́лодец свататься на царевне, а царевна-де согласна выйти за него замуж. Вот он сосватался на царевне, честным пирком да и за свадебку; сыграли свадьбу, отпировали.

‎Живут долго ли, коротко ли, царевна своего мужа и спрашивает:

— Скажи, пожалуйста, каким ты манером этакое дело совершаешь об одну ночь? Теперь станем с тобой заедино думать.

Улещает его, уговаривает и подносит ему разных водок; напоила его мертвецки пьяным, он ей и сказал:

— Вот я чем — колечком!

А она у пьяного колечко взяла, перекинула с руки на́ руку — выскочило триста молодцев и сто семьдесят богатырёв и спрашивают:

— Что прикажете делать?

— А вот что: возьмите этого пьяницу и выкиньте на батюшкин луг, а меня снесите со всем дворцом за тридевять три земли, за десятое царство, к такому-то королю.

Они об одну ночь и приставили её туда, куда приказала.

‎Царь встаёт утром, смотрит в подзорную трубку в свои заповедные луга — не стало ни дворца, ни хрустального моста, только валяется один человек; посылает царь посланных: «Узнайте, что там за человек лежит?» Сбегали посланные, приходят назад и говорят царю:

— Ваш зять один валяется!

— Подите, приведите его ко мне.

Вот и приводят его, царь спрашивает:

— Куда ты царевну дел и с дворцом?

Он отвечает:

— Ваше царское величество! Не знаю, как будто во сне её потерял.

Царь говорит:

— Даю тебе три месяца сроку, добирайся: где царевна? А там казнить стану.

И посадил он его в крепкую тюрьму.

‎Вот и говорит кот собаке вислоухой:

— Что ты знаешь? Ведь хозяин-то наш в засаженье^[1]. Обманула его царевна, сняла с руки колечко и ушла за тридевять земель, за десятое царство. Надо кольцо добывать; побежим-ка с тобой!

Побежали; где на пути озера плыть, где реки плыть, там кот садится на загривок к собаке вислоухой, собака и перевозит его на другую сторону. Долго ли, коротко ли — сбежали они за тридевять земель, за десятое царство. Говорит кот собаке:

— Ежели из королевской кухни будут посылать за дровами, ты сейчас беги, а я на погребок пойду к ключнице; что она задумает — то я и подам.

‎Стали они жить на королевском дворе. Вот сказывает ключница королю:

— Есть у меня на погребке котик золотой хвостик; что задумаю — то и подаст!

Повар говорит:

— А у меня есть собака вислоухая; как стану посылать мальчика за дровами, она опрометью бежит и несёт!

Король приказывает:

— Приведите собаку вислоухую в мою спальню; а царевна велит:

— А ко мне приведите котка золотой хвостик.

Привели кота и собаку; и день и ночь во дворце остаются. А царевна, как спать ложится, колечко завсегда в рот берёт. Вот бежит ночью мышь, а кот за загривок её и цапнул; мышь говорит:

— Не тронь меня, кот! Я знаю, зачем ты пришёл; ты пришёл за колечком — я тебе достану его.

Кот её выпустил; она вскочила на кровать и прямо к царевне, сунула свой хвостик ей в рот и зашевелила; царевна плюнула да колечко и выплюнула. Кот цап и кричит вислоухой собаке:

— Не зевай!

‎Бросились прямо в окошко, выскочили и побежали, сухим путём бегут, а реки и озера плывут; приходят в своё царство и прямо к тюрьме… Кот влез в тюрьму; хозяин увидал, стал его гладить, а кот песни петь и положил ему на́ руку колечко; хозяин обрадовался, перекинул колечко с руки на́ руку — выскочило триста молодцев и сто семьдесят богатырёв:

— Что работать прикажете?

Он и говорит:

— Чтоб мне с горя на целые сутки была знатная музыка.

Музыка заиграла. А царь посылает к нему посланника:

— Обдумался ли?

Посланник пошёл и заслушался; вот царь другого посылает, и другой заслушался; вот третьего посылает, и третий заслушался; вот приходит сам царь к зятю, он потемнил[3] и царя этою музыкой. Как только перестала музыка, царь и начал у него выспрашивать. Зять говорит:

— Ваше царское величество! Освободите меня на единую ночь, вмиг доставлю вашу царевну.

‎Вот вышел он на крылечко; перекинул с руки на́ руку колечко — выскочило триста молодцев и сто семьдесят богатырёв и спрашивают:

— Что прикажете работать?

— Принесите царевну назад со всем дворцом, и чтоб всё было на старом месте и об одну ночь сделано.

Царевна встала поутру и видит, что она на старом месте, испугалась и не знает, что ей будет? А её муж приходит к царю:

— Ваше царское величество! Как будем царевну судить?

— Зять ты мой милый! Усовестим мы её словами, и живите себе, поживайте да добро наживайте!

[1] — В гарнизонной тюрьме (Ред.).

Загрузка...

У одного старика и старухи был один сын уж на возрасте; чему учить сына — отец не знает, и вздумал его отдать одному мастеру в работники всяки вещи делать. Поехал в город, сделал условие с мастером, чтобы сыну учиться у него три года, а домой побывать в три года только один раз. Отвёз сына. Вот парень живёт год, другой; скоро научился делать дороги́ вещи, превзошёл и самого хозяина. Один раз сделал часы в пятьсот рублей, послал их отцу. «Хоть, — говорит, — продаст да поправит бедность!» Где отцу продавать! Он насмотреться не может на часы, потому что сын их делал. Время приходит; надо ему увидеться с родителями. Хозяин был знаткой^[1], и говорит:

— Ступай, вот тебе срок три часа и три минуты; если в срок не воротишься — смерть тебе!

Он и думает:

— Когда же я доеду столько вёрст до отца?

Мастер на это говорит:

— Возьми вон ту карету; как только сядешь — защурься.

‎Наш парень так и сделал; только защурился, взглянул — уж и дома у отца; вылез, приходит в избу — никого нет. А отец и мать его увидели, что к дому карета подъехала, испугались да и спрятались в голбец^[2]; насилу он их вызвал из голбца. Начали здороваться; мать плакать — долго не видались. Сын привёз им гостинцев. Докуда здоровались да говорили, время мешкалось — три часа уж и прошло, осталось три минуты, то, друго́, вот только одна минута! Нечистый шепчет парню:

— Ступай скорее: хозяин ужо тебя!..

Парень был заботливый, простился и поехал; скоро очутился у дому, вошёл в избу, а хозяина за него, что просрочил, нечиста сила мучит. Парень отваживаться-отваживаться с хозяином, отвадился, пал ему в ноги:

— Прости, просрочил, вперёд таков не буду!

Хозяин побранил только и подлинно простил.

‎Парень наш опять живёт; всех лучше стал делать всяки вещи. Хозяин и думат, что если парень отойдёт, отнимет у него всю работу — лучше мастера стал! — и говорит ему:

— Работник! Ступай в подземное царство, принеси оттуда мне ящичек; он стоит там на царском троне.

Поделали спуски длинные, ремень к ремню сшили и к каждому шву привязали по колокольчику. Хозяин начал его спускать в какой-то овраг, велел: если достанет ящик, трясти заранее за ремень; как колокольчики зазвонят, хозяин услышит. Парень спустился под землю, видит дом, входит в него; человек с двадцать мужиков стали все на ноги, поклонились и все в голос:

— Здравствуй, Иван-царевич!

Парень изумился: какая честь! Входит в другу комнату — полна женщин; те также стали, поклонились, говорят:

— Здравствуй, Иван-царевич!

Эти люди все были наспусканы мастером. Пошёл парень в третью комнату, видит — трон, на троне ящик; взял этот ящик, пошёл и людей всех за собой повёл.

‎Пришли к ремню, потрясли, привязали человека — хозяин потянул; а сам он с ящиком хотел привязаться на самом последе. Хозяин половину их вытаскал; вдруг к нему прибежал работник, зовёт скорей домой — сделалось како-то несчастье. Хозяин пошёл; велел всех таскать из-под земли, а крестьянского сына таскать не велел. Ну, людей всех перетаскали по ремню, а этого парня и оставили. Он ходил-ходил по подземному царству, что-то ящичек и тряхнул — вдруг выскочило двенадцать молодцов, говорят:

— Что, Иван-царевич, прикажете?

— Да вот вытащите меня наверх!

Молодцы тотчас его подхватили, вынесли. Он не пошёл к своему хозяину, а пошёл прямо к отцу. Между тем хозяин хватился ящичка, прибежал к оврагу, трясти-трясти за ремень — нету его работника! Думает мастер: «Видно, ушёл куда-то! Надо посылать за ним человека».

‎А крестьянский сын пожил у отца, выбрал богатое какое-то место, метнул ящик с руки на́ руку — вдруг явилось двадцать четыре молодца:

— Что, Иван-царевич, прикажете?

— Ступайте, на этом месте устройте царство, чтобы оно лучше всех царств было.

В кою пору царство явилось! Парень наш переехал туда, женился и стал жить на славу. В его царстве был какой-то детинка — так, нездрашный^[3], а мать его всё ходила к Ивану-царевичу, сбирала милостыню. Сын и велит ей:

— Матушка! Украдь у нашего царя ящичек.

Ивана-царевича дома не было; жена его старухе подала милостыню, да и вышла. Старуха схватила ящичек, положила в мешок и ступай к сыну. Тот переметнул ящик — выскочили те же молодцы. Он велит им бросить Ивана-царевича в глубокую яму, куда валили только пропавшего^[4] скота, а жену его и родителей разместил — кого в лакеи, кого куда; сам царём стал.

‎Вот крестьянский сын и сидит в яме день, другой и третий. Как вырваться? Видит какую-то большую птицу — таскат скота; в одно время свалили в яму палую скотину, он взял да к ней и привязался; птица налетела, схватила скотину и вынесла, села на сосну, и Иван-царевич тут болтается — отвязаться нельзя. Неоткуда взялся стрелец, прицелился, стрелил: птица спорхнула и полетела, корову из лап упустила; корова пала, и Иван-царевич за ней пал, отвязался, идёт дорогой и думат: как воротить своё царство? Хватил карман — тут ключ от ящика; метнул — вдруг выскочило два молодца:

— Что, Иван-царевич, прикажете?

— Вот, братцы, я в несчастии!

— Знаем мы это; счастлив ещё, что мы двое за ключом остались!

— Нельзя ли, братцы, принести мне ящик?

Иван-царевич не успел выговорить, двое молодцов ящик принесли! Тут он ожил, старуху-нищу и сына её приказал казнить, сам стал по-старому царём.

[1] — Знахарь, колдун.
[2] — Деревянная приделка к печи (Ред.).
[3] — Невзрачный.
[4] — Дохлого, палого.

Загрузка...

Жил да был себе старик со старухою, бедные-бедные! Хлеба-то у них не было; вот они поехали в лес, набрали желудей, привезли домой и начали есть. Долго ли, коротко ли они ели, только старуха уронила один жёлудь в подполье. Пустил жёлудь росток и в небольшое время дорос до полу. Старуха заприметила и говорит:

— Старик! Надобно пол-то прорубить; пускай дуб растёт выше; как вырастет, не станем в лес за желудями ездить, станем в избе рвать.

Старик прорубил пол; деревцо росло, росло и выросло до потолка. Старик разобрал и потолок, а после и крышу снял; дерево всё растёт да растёт и доросло до самого неба. Не стало у старика со старухой желудей, взял он мешок и полез на дуб.

‎Лез-лез и взобрался на небо. Ходил, ходил по небу, увидал: сидит кочеток золотой гребенёк, масляна головка, и стоят жерновцы. Вот старик-от долго не думал, захватил с собою и кочетка и жерновцы^[1] и спустился в избу. Спустился и говорит:

— Как нам, старуха, быть, что нам есть?

— Постой, — молвила старуха, — я попробую жерновцы.

Взяла жерновцы и стала молоть; ан блин да пирог, блин да пирог! Что ни повернёт — все блин да пирог!.. И накормила старика.

‎Ехал мимо какой-то барин и заехал к старику со старушкой в хату.

— Нет ли, — спрашивает, — чего-нибудь поесть?

Старуха говорит:

— Чего тебе, родимый, дать поесть, разве блинков?

Взяла жерновцы и намолола: нападали блинки да пирожки. Приезжий поел и говорит:

— Продай мне, бабушка, твои жерновцы.

— Нет, — говорит старушка, — продать нельзя.

Он взял да и украл у ней жерновцы. Как уве́дали старик со старушкою, что украдены жерновцы, стали горе горевать.

— Постой, — говорит кочеток золотой гребенёк, — я полечу, догоню!

Прилетел он к боярским хоромам, сел на ворота и кричит:

— Кукуреку! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые!

Как услыхал барин, сейчас приказывает:

— Эй, малый! Возьми, брось его в воду.

Поймали кочетка, бросили в колодезь; он и стал приговаривать:

— Носик, носик, пей воду! Ротик, ротик, пей воду! — и выпил всю воду.

Выпил всю воду и полетел к боярским хоромам; уселся на балкон и опять кричит:

— Кукуреку! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые!

Барин велел повару бросить его в горячую печь. Поймали кочетка, бросили в горячую печь — прямо в огонь; он и стал приговаривать:

— Носик, носик, лей воду! Ротик, ротик, лей воду! — и залил весь жар в печи.

Вспорхнул, влетел в боярскую горницу и опять кричит:

— Кукуреку! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые! Боярин, боярин, отдай наши жерновцы золотые, голубые!

Гости услыхали это и побегли из дому, а хозяин побёг догонять их; кочеток золотой гребенёк схватил жерновцы и улетел с ними к старику и старухе.

[1] — Ручная мельница.

Загрузка...