Жил себе старик со старушкой, и у них только и было именья^[1], что один боров. Пошёл боров в лес жёлуди есть. Навстречу ему идёт волк.

— Боров, боров, куда ты идёшь?

— В лес, жёлуди есть.

— Возьми меня с собою.

— Я бы взял, — говорит, — тебя с собою, да там яма есть глубока, широка, ты не перепрыгнешь.

— Ничего, — говорит, — перепрыгну.

Вот и пошли; шли-шли по лесу и пришли к этой яме.

— Ну, — говорит волк, — прыгай.

Боров прыгнул — перепрыгнул. Волк прыгнул, да прямо в яму. Ну, потом боров наелся желудей и отправился домой.

‎На другой день опять идёт боров в лес. Навстречу ему медведь.

— Боров, боров, куда ты идёшь?

— В лес, жёлуди есть.

— Возьми, — говорит медведь, — меня с собою.

— Я бы взял тебя, да там яма глубока, широка, ты не перепрыгнешь.

— Небось, — говорит, — перепрыгну.

Подошли к этой яме. Боров прыгнул — перепрыгнул; медведь прыгнул — прямо в яму угодил. Боров наелся желудей, отправился домой.

‎На третий день боров опять пошёл в лес жёлуди есть. Навстречу ему косой заяц.

— Здравствуй, боров!

— Здравствуй, косой заяц!

— Куда ты идёшь?

— В лес, жёлуди есть.

— Возьми меня с собою.

— Нет, косой, там яма есть широка, глубока, ты не перепрыгнешь.

— Вот не перепрыгну, как не перепрыгнуть!

Пошли и пришли к яме. Боров прыгнул — перепрыгнул. Заяц прыгнул — попал в яму. Ну, боров наелся желудей, отправился домой.

‎На четвёртый день идёт боров в лес жёлуди есть. Навстречу ему лисица; тоже просится, чтоб взял её боров с собою.

— Нет, — говорит боров, — там яма есть глубока, широка, ты не перепрыгнешь.

— И-и, — говорит лисица, — перепрыгну!

Ну, и она попалась в яму. Вот их набралось там в яме четверо, и стали они горевать, как им еду добывать.

‎Лисица и говорит:

— Давайте-ка голос тянуть; кто не встянет^[2] — того и есть станем.

Вот начала тянуть голос; один заяц отстал, а лисица всех перетянула. Взяли зайца, разорвали и съели. Проголодались и опять стали уговариваться голос тянуть; кто отстанет — чтоб того и есть.

— Если, — говорит лисица, — я отстану, то и меня есть, всё равно!

Начали тянуть; только волк отстал, не мог встянуть голос. Лисица с медведем взяли его, разорвали и съели.

‎Только лисица надула^[3] медведя: дала ему немного мяса, а остальное припрятала от него и ест себе потихоньку. Вот медведь начинает опять голодать и говорит:

— Кума, кума, где ты берёшь себе еду?

— Экой ты, кум! Ты возьми-ка просунь себе лапу в рёбра, зацепись за ребро — так и узнаешь, как есть.

Медведь так и сделал, зацепил себя лапой за ребро, да и околел. Лисица осталась одна. После этого, убрамши медведя, начала лисица голодать.

‎Над этой ямой стояло древо, на этом древе вил дрозд гнездо. Лисица сидела, сидела в яме, всё на дрозда смотрела и говорит ему:

— Дрозд, дрозд, что ты делаешь?

— Гнездо вью.

— Для чего ты вьешь?

— Детей выведу.

— Дрозд, накорми меня, если не накормишь — я твоих детей поем.

Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу ему накормить. Полетел в село, принёс ей курицу. Лисица курицу убрала и говорит опять:

— Дрозд, дрозд, ты меня накормил?

— Накормил.

— Ну, напои ж меня.

Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу напоить. Полетел в село, принёс ей воды. Напилась лисица и говорит:

— Дрозд, дрозд, ты меня накормил?

— Накормил.

— Ты меня напоил?

— Напоил.

— Вытащи ж меня из ямы.

‎Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу вынимать. Вот начал он палки в яму метать; наметал так, что лисица выбралась по этим палкам на волю и возле самого древа легла — протянулась.

— Ну, — говорит, — накормил ты меня, дрозд?

— Накормил.

— Напоил ты меня?

— Напоил.

— Вытащил ты меня из ямы?

— Вытащил.

— Ну, рассмеши ж меня теперь.

Дрозд горевать, дрозд тосковать, как лисицу рассмешить.

— Я, — говорит он, — полечу, а ты, лиса, иди за мною.

Вот хорошо — полетел дрозд в село, сел на ворота к богатому мужику, а лисица легла под воротами. Дрозд и начал кричать:

— Бабка, бабка, принеси мне сала кусок! Бабка, бабка, принеси мне сала кусок!

Выскочили собаки и разорвали лисицу.

‎Я там была, мёд-вино пила, по губам текло, в рот не попало. Дали мне синий кафтан; я пошла, а воро́ны летят да кричат:

— Синь кафтан, синь кафтан!

Я думала:

— Скинь кафтан, взяла да и скинула.

Дали мне красный шлык^[4]. Воро́ны летят да кричат:

— Красный шлык, красный шлык!

Я думала, что «краденый шлык», скинула — и осталась ни с чем.

[1] — Добыча, имущество.
[2] — Петь, кричать, тянуть голос как можно дольше.
[3] — Обманула.
[4] — Шутовская шапка, колпак, чепец.

Загрузка...

У крестьянина из гурта бежала овца. Навстречу ей попалась лиса и спрашивает:

— Куда тебя, кумушка, бог несёт?

— О-их, кума! Была я у мужика в гурте, да житья мне не стало: где баран сдурит, а всё я, овца, виновата! Вот и вздумала уйти куды глаза глядят.

— И я тоже! — отвечала лиса. — Где муж мой курочку словит, а всё я, лиса, виновата. Побежим-ка вместе.

Чрез несколько времени повстречался им бирюк^[1].

— Здорово, кума!

— Здравствуй! — говорит лиса.

— Далече ли бредёшь?

Она в ответ:

— Куда глаза глядят! — да как рассказала про своё горе, бирюк молвил:

— И я также! Где волчица зарежет ягнёнка, а всё я, бирюк, виноват. Пойдёмте-ка вместе.

‎Пошли. Дорогою бирюк и говорит овце:

— А что, овца, ведь на тебе тулуп-то мой?

Лиса услышала и подхватила:

— Взаправду, кум, твой?

— Верно, мой!

— Побожишься?

— Побожусь!

— К присяге пойдёшь?

— Пойду.

— Ну, иди, целуй присягу.

Тут лиса сметила, что мужики на тропинке поставили капкан; она привела бирюка к самому капкану и говорит:

— Ну, вот здесь целуй!

Только что сунулся бирюк сдуру — а капкан щёлкнул и ухватил его за морду. Лиса с овцой тотчас убежали от него подобру-поздорову.

[1] — Бирюк — волк-одиночка.

Загрузка...

Попался было бирюк^[1] в капкан, да кое-как вырвался и стал пробираться в глухую сторону. Завидели его охотники и стали следить. Пришлось бирюку бежать через дорогу, а на ту пору шёл по дороге с поля мужик с мешком и цепом. Бирюк к нему:

— Сделай милость, мужичок, схорони меня в мешок! За мной охотники гонят.

Мужик согласился, запрятал его в мешок, завязал и взвалил на плечи. Идёт дальше, а навстречу ему охотники.

— Не видал ли, мужичок, бирюка? — спрашивают они.

— Нет, не видал! — отвечает мужик.

‎Охотники поскакали вперёд и скрылись из виду.

— Что, ушли мои злодеи? — спросил бирюк.

— Ушли.

— Ну, теперь выпусти меня на волю.

Мужик развязал мешок и выпустил его на вольный свет. Бирюк сказал:

— А что, мужик, я тебя съем!

— Ах, бирюк, бирюк! Я тебя из какой неволи выручил, а ты меня съесть хочешь!

— Старая хлеб-соль забывается, — отвечал бирюк.

Мужик видит, что дело-то плохо, и говорит:

— Ну, коли так, пойдём дальше, и если первый, кто с нами встретится, скажет по-твоему, что старая хлеб-соль забывается, тогда делать нечего — съешь меня!

‎Пошли они дальше. Повстречалась им старая кобыла. Мужик к ней с вопросом:

— Сделай милость, кобылушка-матушка, рассуди нас! Вот я бирюка из большой неволи выручил, а он хочет меня съесть! — и рассказал ей все, что было.

Кобыла подумала-подумала и сказала:

— Я жила у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, изо всех сил на него работала, а как стала стара и пришло мне невмоготу работать — он взял да и стащил меня под яр^[2]; уж я лезла, лезла, насилу вылезла, и теперь вот плетусь, куда глаза глядят. Да, старая хлеб-соль забывается!

— Видишь, моя правда! — молвил бирюк.

‎Мужик опечалился и стал просить бирюка, чтоб подождал до другой встречи. Бирюк согласился и на это. Повстречалась им старая собака. Мужик к ней с тем же вопросом. Собака подумала-подумала и сказала:

— Служила я хозяину двадцать лет, оберегала его дом и скотину, а как состарилась и перестала брехать^[3], — он прогнал меня со двора, и вот плетусь я, куда глаза глядят. Да, старая хлеб-соль забывается!

— Ну, видишь, моя правда!

Мужик ещё пуще опечалился и упросил бирюка обождать до третьей встречи:

— А там делай как знаешь, коли хлеба-соли моей не попомнишь.

‎В третий раз повстречалась им лиса. Мужик повторил ей свой вопрос. Лиса стала спорить:

— Да как это можно, чтобы бирюк, этакая большая туша, мог поместиться в этаком малом мешке?

И бирюк и мужик побожились, что это истинная правда; но лиса всё-таки не верила и сказала:

— А ну-ка, мужичок, покажь, как ты сажал его в мешок-то!

Мужик расставил мешок, а бирюк всунул туда голову. Лиса закричала:

— Да разве ты одну голову прятал в мешок?

Бирюк влез совсем.

— Ну-ка, мужичок, — продолжала лиса, — покажи, как ты его завязывал?

Мужик завязал.

— Ну-ка, мужичок, как ты в поле хлеб-то молотил?

Мужик начал молотить цепом по мешку.

— Ну-ка, мужичок, как ты отворачивал?

Мужик стал отворачивать да задел лису по голове и убил её до смерти, приговаривая:

— Старая хлеб-соль забывается!

[1] — Бирюк — волк.
[2] — Яр — крутой берег, обрыв.
[3] — Лаять.

Загрузка...

Пахал мужик ниву, пришёл к нему медведь и говорит ему:

— Мужик, я тебя сломаю!

— Нет, не замай^[1]; я вот сею репу, себе возьму хоть корешки, а тебе отдам вершки.

— Быть так, — сказал медведь, — а коли обманешь — так в лес по дрова ко мне хоть не езди!

Сказал и ушёл в дуброву. Пришло время: мужик репу копает, а медведь из дубровы вылезает.

— Ну, мужик, давай делить!

— Ладно, медведюшка! Давай я привезу тебе вершки, — и отвёз ему воз ботвы.

‎Медведь остался доволен честным разделом. Вот мужик наклал свою репу на воз и повёз в город продавать, а навстречу ему медведь:

— Мужик, куда ты едешь?

— А вот, медведюшка, еду в город корешки продавать.

— Дай-ка попробовать, каков корешок!

Мужик дал ему репу. Медведь как съел — «а-а, — заревел, — ты меня обманул, мужик! Корешки твои сладеньки. Теперь не езжай ко мне по дрова, а то задеру!» Мужик воротился из города и боится ехать в лес; пожёг и полочки, и лавочки, и кадочки, наконец делать нечего — надо в лес ехать.

‎Въезжает потихонечку; откуда ни возьмись бежит лисица.

— Что ты, мужичок, — спрашивает она, — так тихо бредёшь?

— Боюсь медведя́, сердит на меня, обещал задрать.

— Небось медведя́, руби дрова, а я стану порска́ть^[2]; коли спросит медведь: что такое? скажи: ловят волков и медведей.

Мужик принялся рубить; глядь — ан медведь бежит и мужику кричит:

— Эй, старик! Что это за крик?

Мужик говорит:

— Волков ловят да медведей.

— Ох, мужичок, положи меня в сани, закидай дровами да увяжи верёвкой; авось подумают, что колода лежит.

Мужик положил его в сани, увязал верёвкою и давай обухом гвоздить его в голову, пока медведь совсем окочурился^[3].

‎Прибежала лиса и говорит:

— Где медведь?

— А вот, околел!

— Ну что ж, мужичок, теперь нужно меня угостить.

— Изволь, лисонька! Поедем ко мне, я тебя угощу.

Мужик едет, а лиса вперёд бежит; стал мужик подъезжать к дому, свистнул своим собакам и притравил лисицу. Лиса пустилась к лесу и юрк в нору; спряталась в норе и спрашивает:

— Ох вы, мои глазоньки, что вы смотрели, когда я бежала?

— Ох, лисонька, мы смотрели, чтоб ты не спотыкнулась.

— А вы, ушки, что делали?

— А мы всё слушали, далеко ли псы гонят.

— А ты, хвост, что делал?

— Я-то, — сказал хвост, — всё мотался под ногами, чтоб ты запуталась, да упала, да к собакам в зубы попала.

— А-а, каналья! Так пусть же тебя собаки едят.

И, высунув из норы свой хвост, лиса закричала:

— Ешьте, собаки, лисий хвост!

Собаки за хвост потащили и лисицу закамшили^[4]. Так часто бывает: от хвоста и голова пропадает.

[1] — Трогай
[2] — Кричать, хлопать кнутом с целью выгнать зверя.
[3] — Издох.
[4] — Изловить, схватить.

Загрузка...

Жил-был старик со старухою, была у них дочка. Раз ела она бобы и уронила один наземь. Боб рос, рос и вырос до неба. Старик полез на небо; взлез туда, ходил-ходил, любовался-любовался и говорит себе:

— Дай принесу сюда старуху; то-то она обрадуется!

Слез наземь — посадил старуху в мешок, взял мешок в зубы и полез опять наверх; лез, лез, устал, да и выронил мешок. Спустился поскорее, открыл мешок, смотрит — лежит старуха, зубы ощерила, глаза вытаращила. Он и говорит:

— Что ты, старуха, смеёшься? Что зубы-то оскалила? — да как увидел, что она мёртвая, так и залился слезами.

‎Жили они одни-одинёхоньки, среди пустыря; некому и поплакать-то по старухе. Вот старик взял мешок с тремя парами беленьких курочек и пошёл искать плачеи^[1]. Видит — идёт медведь, он и говорит:

— Поплачь-ка, медведь, по моей старухе! Я дам тебе две беленьких курочки.

Медведь заревел:

— Ах ты, моя родимая бабушка! Как тебя жалко.

— Нет, — говорит старик, — ты не умеешь плакать.

И пошёл дальше. Шёл-шёл и повстречал волка; заставил его причитать, — и волк не умеет.

‎Пошёл ещё и повстречал лису, заставил её причитать за пару беленьких курочек. Она и запела:

— Туру-туру, бабушка! Убил тебя дедушка.

Мужику понравилась песня, он заставил лису петь в другой, третий и четвёртый раз; хвать, а четвертой пары курочек и недостаёт. Старик говорит:

— Лиса, лиса! Я четвёртую пару дома забыл; пойдём ко мне.

Лиса пошла за ним следом. Вот пришли домой; старик взял мешок, положил туда пару собак, а сверху заложил лисонькиными шестью курочками и отдал ей. Лиса взяла и побежала; немного погодя остановилась около пня и говорит:

— Сяду на пенёк, съем белую курочку.

Съела и побежала вперёд; потом ещё на пенек села и другую курочку съела, затем третью, четвёртую, пятую и шестую. А в седьмой раз открыла мешок, собаки на неё и выскочили.

‎Лиса ну бежать, бежала-бежала и спряталась под колоду, спряталась и начала спрашивать:

— Ушки, ушки! Что вы делали?

— Мы слушали да слушали, чтобы собаки лисоньку не скушали.

— Глазки, глазки! Что вы делали?

— Мы смотрели да смотрели, чтоб собаки лисоньку не съели.

— Ножки, ножки! Что вы делали?

— Мы бежали да бежали, чтоб собаки лисоньку не поймали.

— А ты, хвостище, что делал?

— Я по пням, по кустам, по колодам зацеплял, чтоб собаки лисоньку поймали да разорвали.

— А, ты какой! Так вот же, нате, собаки, ешьте, мой хвост! — и высунула хвост, а собаки схватили за хвост и самоё лисицу вытащили и разорвали.

[1] — Плачея — женщина, оплакивающая по обычаю покойника с разными причитаниями.

Загрузка...

Жил дед да баба, и была у них хата. Посадил дед бобинку, а баба горошинку под стол. Горошинку поклевала курица, а бобинка выросла под самый стол; приняли стол, она ещё выше выросла, сняли накат, крышу — всё растет, и выросла под самое небо. Дед полез на небо; лез, лез — стоит хатка, стены из блинов, лавки из калачей, печка из творогу, вымазана маслом. Он принялся есть, наелся и лёг на печку отдыхать.

Приходят двенадцать сестёр-коз; у одной один глаз, у другой два, у третьей три, и так дальше; у последней двенадцать. Увидали, что кто-то попробовал их хатку, выправили её и, уходя, оставили стеречь одноглазую. На другой день дед опять полез туда же, увидел одноглазую и стал приговаривать:

— Спи, очко, спи!

Коза заснула, он наелся и ушёл. На следующий день сторожила двуглазая, потом трёхглазая, и так дальше. Дед приговаривал:

— Спи, очко, спи, другое, спи, третье! и проч.

Но на двенадцатой козе сбился, заговорил только одиннадцать глаз; коза увидала его двенадцатым и поймала.

Загрузка...

Жил старик и старуха. Старик катал, катал одну горошину. Она и упала наземь; искали, искали, не могли найти с неделю. Минула неделя, и увидели старик да старуха, что горошина дала росток; стали её поливать, горошина взяла расти выше избы.

Горох поспел, и полез старик по горох, нащипал большой узел и стал слезать по ки́тине^[1]. У старика узел упал и старуху убил; тем и кончилось.

[1] — Китина — ствол травы, на которой растут стручки.

Загрузка...

Бывал-живал старик со старухой. Старик посадил кочешок^[1] в подпольецо, а старуха в попелушку^[2]. У старухи в попелушке совсем завял кочешок, а у старика рос, рос, до полу дорос. Старик взял топор и вырубил на полу прямо^[3] кочешка дыру.

Кочешок опять рос, рос, до потолку дорос; старик опять взял топор и вырубил на потолку прямо кочешка дыру. Кочешок рос, рос до неба дорос.

Как старику поглядеть на верхушку кочешка? Полез по корешку, лез-лез, лез-лез, долез до неба, просёк на́ небе дыру и влез туда. Смотрит: стоят жерновцы^[4]; жерновцы повернутся — пирог да шаньга^[5], наверх каши горшок. Старик наелся, напился и спать повалился.

‎Выспался, слез на землю и говорит:

— Старуха, а старуха! Какое житьё-то на небе! Там есть жерновцы, как повернутся — пирог да шаньга, наверх каши горшок!

— Как бы мне, старичок, там побывать?

— Садись, старуха, в мешок; я тебя унесу.

Старуха подумала и села в мешок.

‎Старик взял мешок в зубы и полез на́ небо; лез-лез, долго лез; старухе стало скучно, она и спрашивает:

— Далеко ли, старичок?

— Далече, старуха!

Опять лез-лез, лез-лез.

— Далеко ли, старичок?

— Ещё половина!

Опять лез-лез, лез-лез. Старуха снова спрашивает:

— Далеко ли, старичок?

Только старик хотел сказать:

— Недалече! — мешок у него из зубов вырвался, старуха на землю свалилась и вся расшиблась. Старик спустился вниз по кочешку, поднял мешок, а в мешке одно костье, и то примельчалось.

‎Пошёл старик из дому и горько плачет. Навстречу ему лиска:

— О чём, старичок, плачешь?

— Как не плакать! Старуха расшиблась.

— Молчи, я вылечу.

Старик пал лисице в ноги:

— Вылечи, что угодно заплачу!

— Ну, вытопи баньку, снеси туда толоконца мешочек, маслица горшочек, да старуху, а сам стань за двери и не смотри в баньку.

‎Старик вытопил баню, принёс что надо и стал за двери; а лиса зашла в баню, двери на крюк, стала мыть старухины кости, моет — не моет, а всё огладывает. Старик спрашивает:

— Каково, старушка?

— Пошевеливается! — говорит лиска, а сама доела старуху, собрала костье и сложила в уголок и принялась месить саламату^[6].

‎Старик постоял-постоял и спрашивает:

— Каково, старушка?

— Посиживает! — говорит лиска, а сама саламату дохлёбывает. Съела и говорит:

— Старичок, отворь двери шире.

Он отворил, а лиса прыг из баньки и убежала домой. Старик вошёл в баню, поглядел: только старухины кости под лавкой, и те оглоданы, толоконце и маслице съедено. Остался старик один в бедности.

[1] — Ко́чень (кочан).
[2] — Куда собирается зола, пепел.
[3] — Против.
[4] — Жернова, или ручная мельница.
[5] — Ватрушка, или хлеб из пшеничной муки, обмазанный сметаною и маслом.
[6] — Жидкая кашица.

Загрузка...

Однажды лиса всю большую осеннюю ночь протаскалась по лесу не евши. На зоре прибежала она в деревню, взошла на двор к мужику и полезла на насесть к курам. Только что подкралась и хотела схватить одну курицу, а петуху пришло время петь: вдруг он крыльями захлопал, ногами затопал и закричал во всё горло. Лиса с насести-то так со страху полетела, что недели три лежала в лихорадке.

‎Вот раз вздумалось петуху пойти в лес — разгуляться, а лисица уж давно его стережёт; спряталась за куст и поджидает, скоро ли петух подойдёт. А петух увидел сухое дерево, взлетел на него и сидит себе. В то время лисе скучно показалось дожидаться, захотелось сманить петуха с дерева; вот думала, думала, да и придумала: дай прельщу его. Подходит к дереву и стала здоровкаться:

— Здравствуй, Петенька^[1]!

— Зачем её лукавый занёс? — думает петух. А лиса приступает с своими хитростями:

— Я тебе, Петенька, добра хочу — на истинный путь наставить и разуму научить. Вот ты, Петя, имеешь у себя пятьдесят жён, а на исповеди ни разу не бывал. Слезай ко мне и покайся, а я все грехи с тебя сниму и на смех не подыму.

‎Петух стал спускаться ниже и ниже и попал прямо лисе в лапы. Схватила его лиса и говорит:

— Теперь я задам тебе жару! Ты у меня за всё ответишь; попомнишь, блудник и пакостник, про свои худые дела! Вспомни, как я в осеннюю тёмную ночь приходила и хотела попользоваться одним курёнком, а я в то время три дня ничего не ела, и ты крыльями захлопал и ногами затопал!..

— Ах, лиса! — говорит петух. — Ласковые твои словеса, премудрая княгиня! Вот у нашего архиерея^[2] скоро пир будет; в то время стану я просить, чтоб тебя сделали просвирнею^[3], и будут нам с тобой просвиры мягкие, кануны[4] сладкие, и пойдёт про нас слава добрая.

Лиса распустила лапы, а петух порх на дубок.

[1] — Игра слов: петенька — уменьшительная форма от слова «петух» (петел) и от имени Петр.
[2] — Архиерей — духовное лицо, имеющее третью по значимости степень священства (епископскую).
[3] —  Просвирня — женщина, занимающаяся выпечкой про́сфоры (про́свиры) — богослужебного литургического хлеба, употребляемого в православии.

Загрузка...

Жили-были лиса да заяц. У лисицы была избёнка ледяная, а у зайчика лубяная^[1]; пришла весна красна — у лисицы растаяла, а у зайчика стоит по-старому. Лиса попросилась у зайчика погреться, да зайчика-то и выгнала. Идёт доро́гой зайчик да плачет, а ему навстречу собаки:

— Тяф, тяф, тяф! Про что, зайчик, плачешь?

А зайчик говорит:

— Отстаньте, собаки! Как мне не плакать? Была у меня избёнка лубяная, а у лисы ледяная, попросилась она ко мне, да меня и выгнала.

— Не плачь, зайчик! — говорят собаки. — Мы её выгоним.

— Нет, не выгоните!

— Нет, выгоним!

Подошли к избёнке:

— Тяф, тяф, тяф! Поди, лиса, вон!

А она им с печи:

— Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по заулочкам!

Собаки испугались и ушли.

‎Зайчик опять идёт да плачет. Ему навстречу медведь:

О чём, зайчик, плачешь?

А зайчик говорит:

Отстань, медведь! Как мне не плакать? Была у меня избёнка лубяная, а у лисы ледяная; попросилась она ко мне, да меня и выгнала.

— Не плачь, зайчик! — говорит медведь. — Я выгоню её.

— Нет, не выгонишь! Собаки гнали — не выгнали, и ты не выгонишь.

— Нет, выгоню!

Пошли гнать:

— Поди, лиса, вон!

А она с печи:

— Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по заулочкам!

Медведь испугался и ушёл.

‎Идёт опять зайчик да плачет, а ему навстречу бык:

— Про что, зайчик, плачешь?

— Отстань, бык! Как мне не плакать? Была у меня избёнка лубяная, а у лисы ледяная; попросилась она ко мне, да меня и выгнала.

— Пойдём, я её выгоню.

— Нет, бык, не выгонишь! Собаки гнали — не выгнали, медведь гнал — не выгнал, и ты не выгонишь.

— Нет, выгоню.

Подошли к избёнке:

— Поди, лиса, вон!

А она с печи:

— Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по заулочкам!

Бык испугался и ушёл.

‎Идёт опять зайчик да плачет, а ему навстречу петух с косой:

— Кукуреку! О чём, зайчик, плачешь?

— Отстань, петух! Как мне не плакать? Была у меня избёнка лубяная, а у лисы ледяная; попросилась она ко мне, да меня и выгнала.

— Пойдём, я выгоню.

— Нет, не выгонишь! Собаки гнали — не выгнали, медведь гнал — не выгнал, бык гнал — не выгнал, и ты не выгонишь.

— Нет, выгоню!

Подошли к избёнке.

— Кукуреку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!

А она услыхала, испугалась, говорит:

— Одеваюсь…

Петух опять:

— Кукуреку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!

А она говорит:

— Шубу надеваю.

Петух в третий раз:

— Кукуреку! Несу косу на плечи, хочу лису посечи! Поди, лиса, вон!

Лисица выбежала; он её зарубил косой-то и стал с зайчиком жить да поживать да добра наживать.

Вот тебе сказка, а мне кринка масла.

[1] — Лубяной — сделанный из луба, свежего слоя древесной коры, отделяемого непосредственно от ствола.

Загрузка...